Полночь застала Франсуа уже привычно за рабочим столом в его маленьком кабинетике. В голове все еще шумел выпитый с Жераром Моро виски, а пальцы пахли сигаретным дымом. Час назад он почти одновременно получил на руки выписку с банковского счета Сандрин Бонне, свидетельствующую о ежемесячных поступлениях в размере десяти тысяч евро от продюсерского центра Ксавье Седу, и адрес бывшей жены Седу – Беатрис Азуле. Под одной крышей с мамой проживал и пресловутый отвергнутый сын, но ехать к этим людям за полночь было слишком даже для Франсуа. Отправиться домой тоже было выше сил. Он знал, что, пока не окончено расследование, не сможет вести себя как нормальный и адекватный семьянин. Расхожая фраза о том, что следователь не должен тащить работу домой, не срабатывала на практике. Своим появлением он разбудит чутко спящего сына, и его до утра затем не уложишь, а внешним видом напугает жену, не сможет нормально общаться и все испортит. Кроме того, от него несло сигаретами и алкоголем, и ему совсем не хотелось объяснять Тамаре, что надрался он тоже в рамках расследования. И как бы ни хотелось сбросить навалившуюся тяжесть, погрузиться в горячую ванну с пеной и смыть все мысли, а затем отрубиться до утра, расслабляться было ни в коем случае нельзя. Уж лучше он поработает еще, а потом покемарит на удобном кожаном диване шефа Солюса.
Перед ним на столе лежали распечатки входящих и исходящих звонков с телефона Ксавье Седу, и Франсуа пытался в них разобраться. Как назло, голова соображала туго. Франсуа встал и направился в туалет. Там, закатав рукава рубашки по локоть, открыл кран и плеснул себе несколько пригоршней холодной воды в лицо. На обратном пути остановился у автомата в коридоре и, бросив пару монет, добыл дрянной, пахнущий почему-то желудями кофе в бумажном стаканчике. Все эти манипуляции должны были помочь ему собраться с мыслями. В конце концов Франсуа снова вернулся за стол. Над распечаткой телефонных звонков уже поработал следователь из его следственной бригады. Ярко-зеленым маркером он выделил все, что показалось ему странным и выбивалось из общей картины. Франсуа отхлебнул остывший и от этого ставший еще более противным напиток, незаслуженно названный кофе, и принялся за изучение документа. Его глаза рассеянно заскользили по строчкам. Звонки от Анжело и звонки на его номер – в большом количестве ежедневно, но это и понятно. Связь между продюсером и его подопечным была тесной, и это все опрошенные подтверждали. Внимание Франсуа привлекли два подчеркнутых звонка от сына Седу – Андре – в мае. Ниже все спокойно. И вот в июне целый ярко-зеленый блок бросился в глаза. Франсуа посмотрел на дату и присвистнул. Сон как рукой сняло. В ночь убийства на телефон Седу поступило шестнадцать неотвеченных вызовов с телефонного номера Наоми Мартинес.
Франсуа погрузился в раздумья. Разговор с Жераром Моро оставил в его душе мутный тошнотворный осадок. Он многое видел в силу своей профессии, и его трудно было чем-то удивить, но история продюсера, готового для наживы пожертвовать своим подопечным, выводила из равновесия. Ему в это не верилось. Но что-то упрямо подсказывало, что ударник группы не мог ошибаться. Логика в этом была нерушимая. Деньги, которые сулил Седу скандал, связанный с преждевременной кончиной главного солиста группы, вероятно, могли вскружить продюсеру голову. Но неужели никто не мог остановить его? Или мог? И если мог, то каким образом? А вдруг у Бертолини появился защитник, который решил убрать продюсера до того, как корыстный делец отправит того на тот свет? Франсуа опять посмотрел на шестнадцать неотвеченных звонков. Последний – в пятнадцать минут первого, почти за час до убийства Седу. Ну что же, теперь разговор с Наоми Мартинес стал определенно необходимым, и Франсуа решил, что завтра утром, сразу после визита к бывшей семье Седу, он с ней поговорит. Оставалось только надеяться, что ее найдут к этому времени. Возможно, эта Наоми объяснит, чего она так настойчиво добивалась от Ксавье Седу в ночь, когда последнего убили. По крайней мере, надо выяснить, есть ли у нее алиби. Франсуа погасил настольную лампу и с вожделением подумал об аппетитных формах комиссарского дивана.
