Монахиня, казалось, пришла в замешательство. Она чуть нахмурилась и быстро переспросила Франсуа что-то на итальянском. Смысл вопроса Франсуа не разобрал и на всякий случай предельно четко повторил свою фразу. Монахиня, подумав с минуту, ничего не ответила и закрыла перед его носом дубовую створку. Франсуа почувствовал, что у него взмокла спина под рубашкой. Он стоял в раздумье, что же делать дальше, и уже собирался позвонить во второй раз, как дверь широко распахнулась, и Франсуа увидел на пороге Мадонну. Ну или женщину в том виде, как обычно изображали Деву Марию на своих полотнах художники-флорентийцы. Франсуа в изумлении сделал шаг назад и, оступившись, чуть не упал с высокого крыльца. Молодая женщина, стоявшая перед ним, строго выпрямив спину, была чудо как хороша. Ее красота не была броской или агрессивной. Она не была подчеркнута косметикой или аксессуарами. Даже ее волос Франсуа не мог видеть из-за плотного белого платка, повязанного вокруг лица, хотя был уверен, что девушка шатенка. Она взирала на него без тени улыбки, и Франсуа в итоге сообразил, что пялиться вот так на монахиню неприлично. Он поспешно поздоровался и повторил уже в третий раз свою фразу на итальянском о желании видеть мать-настоятельницу. Монахиня чуть наклонила голову к левому плечу, вслушиваясь в его речь, и на чистом французском спросила:
– Вы француз?
Франсуа с облегчением рассмеялся, обрадованный, что ему не придется изъясняться на своем скудном итальянском.
– Да, я из Франции, – поспешил он с ответом, – меня зовут Франсуа Морель. – Вторую часть фразы о том, что он следователь, Франсуа благоразумно удержал на языке. Все-таки он находился здесь неофициально и трясти направо-налево своими корочками майора французской полиции не входило в его планы.
– С какой целью вы хотите видеть мать-настоятельницу? – строго поинтересовалась молодая монахиня, словно из них двоих именно она была полицейским. Поразмыслив пару мгновений, Франсуа постарался выразиться как можно более обтекаемо.
– Я здесь в связи с делом Анжело Бертолини, – произнес он и тут же заметил перемену в лице молодой женщины.
– Вы журналист? – выплюнула она с презрением, и дверь в монастырскую обитель стала стремительно закрываться у Франсуа перед носом.
– Нет-нет! – поспешил заверить монахиню Франсуа и с тяжелым вздохом все же вытянул из заднего кармана брюк удостоверение. – Я из французской полиции. Точнее, я ведущий следователь по делу синьора Бертолини. Мне нужно задать настоятельнице несколько вопросов о пребывании Анжело в монастыре. Он ведь воспитывался здесь, в детском приюте?
Монахиня протянула руку и, забрав удостоверение, основательно его изучила. Франсуа подумал, что, очевидно, вездесущие журналисты добрались и сюда тоже. Монахиня вернула документ и слегка улыбнулась, подтверждая его догадку.
– Извините, – смягчила она тон, – пару раз приходилось отгонять назойливых репортеров, которые кружили здесь в поисках информации. Нам приходится быть осторожными. Меня зовут сестра Виттория. Следуйте за мной.
Она развернулась и, не оглядываясь, пошла в глубь монастыря. Из-за длинной черной рясы Франсуа казалось, что она парит над землей, не касаясь подошвами поверхности. Он задал себе вопрос: что женщина, вроде сестры Виттории, делает в таком мрачном месте и что могло заставить ее принять постриг? Впрочем, ему ли было не знать о мерзкой изнанке жизни. Они прошли длинными коридорами, не встретив ни единой души. Звук их шагов по каменному полу гулко отражался от прохладных стен. Франсуа тут же окутали запахи воска, ладана и свежевыглаженного белья. В итоге монахиня остановилась, пропуская Франсуа в светлый просторный кабинет, практически лишенный мебели. Кроме огромного массивного стола, заваленного кипами бумаг, распятия на стене, стула и нескольких стеллажей с книгами, здесь ничего не было. Сестра Виттория показала Франсуа на стул, и сама села за стол напротив него. Некоторое время они молчали. Франсуа недоумевал о причинах такой задержки, а монахиня явно что-то решала для себя. Франсуа поерзал на своем месте.
– Так я могу увидеться с матерью-настоятельницей? – не выдержав, снова спросил он.
– Видите ли, Франсуа, – произнесла сестра Виттория, подняв на него глаза. – Я боюсь, вы не сможете поговорить с матушкой.
У Франсуа упало сердце. Он клял себя за то, что даже не додумался позвонить в монастырь перед поездкой и проделал свой путь сюда совершенно зря. «Ну, конечно, – думал он, – столько лет прошло. Скорее всего, мать-настоятельница уже умерла».
– Она не?.. – начал он.
– Нет-нет! – спохватилась сестра Виттория, угадав его мысль. – Матушка жива-здорова. Но она ни с кем не разговаривает и ведет затворнический образ жизни.
– Возможно, она сделает для меня исключение? – спросил Франсуа, испытывая облегчение оттого, что важный свидетель все же жив и находится в непосредственной близости от него. Он не сомневался, что у него найдутся аргументы, способные разговорить суровую женщину.
– Не думаю, – покачала головой сестра Виттория, – матушка приняла обет молчания.
