Франсуа остолбенел. Наступила звенящая тишина.
– Что это значит? – спросил он, решив уточнить. – Извините, я не силен в монастырской терминологии. Она не разговаривает с посетителями или как?
Сестра Виттория посмотрела на него с искренним сожалением и объяснила:
– Это значит, что вот уже несколько лет мать-настоятельница Анна-Мария не разговаривает ни с кем. Вообще. Она хранит полное молчание.
– Но как же так… – растерялся Франсуа. – А как же она осуществляет требующееся руководство? Она же все еще настоятельница этого монастыря?
– Да, – утвердительно кивнула сестра Виттория, – но, к сожалению, только формально. Всю административную работу она перепоручила мне. Я ее доверенное лицо и связь с внешним миром. – Она помолчала, давая Франсуа возможность осмыслить услышанное. Франсуа подавленно молчал. Однако сдаваться так просто он и не думал.
– Сестра Виттория, – он слегка наклонился вперед, и старый стул под ним жалобно скрипнул, – дело очень серьезное. Анжело Бертолини выдвинуто обвинение в убийстве, которого он, вполне возможно, не совершал. Речь идет о жизни человека. Я располагаю сведениями, что убитый Ксавье Седу встречался с матушкой много лет назад, и знаю, что содержание их беседы повлекло за собой в дальнейшем очень серьезные последствия. Ради этого разговора я проделал неблизкий путь из Парижа и, скажу, по правде, пошел на должностное преступление. Неужели ничего нельзя сделать? Ведь это немилосердно… Это даже как-то не по-божески. Может быть, мать-настоятельница сделает для меня исключение? Она ведь многое знает об Анжело и способна на многое пролить свет.
Он умоляюще сложил руки и посмотрел на монахиню. Сестра Виттория колебалась. Это было видно по тому, как она закусила губу и барабанила пальцами по столу. В результате она тяжело вздохнула и встала.
– Я попробую что-нибудь сделать, – сказала она. – Подождите меня здесь. – И вышла, оставив Франсуа одного.
Медленно потекли минуты. Франсуа, предоставленный самому себе, сидел в полной тишине, ощущая на плечах тяжесть последних дней. Вот уже которые сутки подряд он бежал, боясь остановиться и опоздать. Теперь же ему пришлось молча и неподвижно сидеть на одном месте, и внезапно Франсуа почувствовал дикую усталость. Адреналин, бивший его и день и ночь с того самого момента, как ему позвонил Солюс и велел выезжать на место происшествия, стал спадать на нет.
В монастыре царила абсолютная тишина. Почти метровые стены хранили прохладу и спокойствие, не позволяя суетному внешнему миру проникнуть дальше монастырской ограды. В кабинете, не утрачивающем, судя по всему, свой первозданный вид вот уже не первое столетие, было всего одно узкое окно, но мягкий солнечный свет уже клонившегося к вечеру дня щедро проникал через него в помещение. Единственным отчетливым звуком, доносящимся до Франсуа, был шелест высоких тополей, окружавших обитель, словно они были надежными стражниками. Франсуа физически почувствовал, как медленно и величаво течет в этих стенах время. Как спокойно и тихо здесь было Анжело, когда в его жизни были только бог и музыка. Веки Франсуа тяжелели – сказывался хронический недосып, и он позволил себе откинуться на высокую спинку стула на мгновение, даже не понимая, как на него навалился сон.
Худой и даже слегка костлявый юноша с растрепанной копной волос и совсем юная девушка в монашеском облачении сидели бок о бок перед старинным фортепиано. Юноша показывал, как правильно ставить пальцы, девушка смеялась, а сквозь стрельчатые витражные окна лился мягкий послеполуденный свет. Кроме робких звуков пианино, не было слышно ничего, только шепот вековых тополей.
– Завтра я уезжаю. Помолись за меня, Витта…
«Она его знала! Вот почему так яростно его защищает!» – проснулся осененный догадкой Франсуа и наткнулся на чей-то внимательный взгляд.
В дверном проеме стояла худая, как жердь, женщина в простом черном монашеском одеянии. Несмотря на то что ей явно было уже много лет и ее лицо было изрезано морщинами, язык не поворачивался назвать ее старухой. Ее светлые глаза хоть и выцвели с годами, но не утратили живость мысли, спина была благородно выпрямлена, а голова сохранила гордую посадку. Франсуа покраснел, думая о том, сколько времени она за ним наблюдает, и поспешно вскочил на ноги, с грохотом роняя позади себя тяжелый стул. Он замешкался, не зная, как себя вести. Уместно ли поздороваться, если женщина хранит обет молчания и не станет отвечать в ответ, или, может, нужно поцеловать ей руку, как он когда-то видел в кино?
