— У вас всегда столько всякого случается, что я, простите, не успеваю за событиями следить. А вот и нужный адрес, — притормозив в одном из тёмных дворов возле вокзала, сказал водитель. — Вам на третий, в шестнадцатую. Сейчас остальные подтянутся, участковый там должен быть.
Унге ступила на мокрую корку асфальта, её шаги гулко отразились от сдвинутых стен двора-колодца, в углу прошмыгнула тень испуганной кошки, и скрипнула открывшаяся дверь в нужном Алас подъезде. Глянув на согнутую в три погибели старушку, Унге посторонилась, посмотрела, как бабулька ковыляет к арке, и покосившись на потухшие фонари, покачала головой. Зайдя в подъезд, она посмотрела вверх, но никаких признаков бурной деятельности находящейся на месте оперативной группы не обнаружила — здесь было тихо и пусто. Лестница плохо освещалась жидким светом засиженного мухами плафона, перила были липкими, в зацепках «искусной» резьбы по дереву, где даже на ощупь хорошо читались все нацарапанные выражения, ступеньки с щербатыми отбитыми краями щерились толстым слоем осыпающейся штукатурки, а кое-где и вовсе провалились дырами. Стараясь не провалиться и не сломать себе что-нибудь, Унге стала продвигаться наверх. Остановившись возле искомой квартиры, она потянула за дверную ручку, вошла в коридор и остановилась. Если бы ей даже не сказали, что здесь бордель, она бы и так это поняла исходя из дурно составленного кричаще-красного интерьера с обилием календарей с голыми девицами.
— Участковый, вы здесь? — осторожно спросила Унге, но в квартире висела густая тишина, так что даже звуки с улицы не проникали внутрь.
Сообразив, что владельцы явно потратились на звукоизоляцию, Унге пошла дальше, аккуратно заглядывая в двери отдельных номеров, но тщетно: везде было пусто. Дойдя до конца коридора, но так и не встретив ни единой живой души, она развернулась, чтобы идти обратно, как вдруг проём загородила чья-то квадратная фигура.
— Вы участковый? — спросила она. — Я не пойму, где место происшествия? Я уже всё осмотрела.
— Ништяк. Как настоящая, — во всю ширь своего лица усмехнулся мужчина. — Не люблю, конечно, белобрысых, но ты зачёт. А можешь ещё что-нибудь такое же сбацать.
— Какое такое? — нахмурилась Унге, но сразу сообразила, что, скорее всего, это один из клиентов этого заведения. — Могу, — вяло отозвалась она, — погоди минутку, сейчас настоящий перформанс будет.
— Чё? — не понял мужчина.
— Неважно, — Унге набросала короткое сообщение, и буквально через минуту в квартиру вломился участковый и патрульный, который её встречал.
— Чё, с мужиками? — у гостя заведения глаза полезли на лоб. — Не, мы так не договаривались. Вы чё? Я Витя-скоморох.
— Уведите вы его уже, — устало сказала Унге. — И позвоните Береговому, у меня телефон сдох. Где эта комната? — спросила следователь у участкового, защёлкивающего наручники на мужчине.
— У них тут хитро сделано. Здесь для шушеры, а там, он кивнул в сторону кухни, дверь есть, так вот там во второй части более прилично. Вон там и есть.
— А свидетель или потерпевший, не знаю прямо как его назвать, здесь?
— Не, я когда приехал, никого не было. Испугался, наверное, и сбежал.
— Камеры в этом доме есть? — с сомнением спросила Унге.
— Ну так, — участковый пожал плечами.
— Ну как? — раздражённо спросила Унге.
— Муляж.
— Это значит, нет, — зло сказала Алас и, развернувшись, пошла в сторону кухни.
Пробравшись с другую зону дома терпимости, Унге оценила появившиеся фиолетово-розовые оттенки в убранстве, нашла комнату с открытой дверью и, войдя внутрь, шумно выдохнула. По стенам и правда вились красные знакомые значки, всё вокруг пестрело этими закорючками, но было что-то новое. На белом пластиковом столике словно помадой в цвет, была нарисована стрелка. Унге глянула в сторону, куда направлял указатель, подошла к отделённой тяжёлыми портьерами части комнаты и, отдёрнув их, невольно отскочила назад.
Вместе с её движением заиграла музыка, засветились разные огни, и за занавесками открылась небольшая сцена, предназначенная для сольных выступлений, но сейчас это был страшный дуэт. К пилону со связанными вверху руками была прикреплена девушка в белом балахоне, а у её ног лежала вторая.
Унге не представляла, сколько она простояла в странном оцепенении, из которого её вывел слабый, но по-прежнему сварливый голос Мамыкина:
— Вы ж ни работать, ни подохнуть спокойно не дадите. Если мне придётся опять разбирать весь этот ворох настенной живописи, пристрелите меня как бешеное животное, — криминалист остановился возле замершей на месте Унге. — Чудненько! Приехала Унге и нашла нам, как всегда, дополнительное задание. Как же вы мне все надоели.
За окнами мчащегося по ухабам автомобиля мелькала чаща леса, постепенно отступающая в сумрак приближающегося вечера. Высеченные параллели просек приоткрывали чернеющее предгрозовое небо, летящие трассеры молний ломались о края волнующихся туч, и их искры затухали в тяжёлой полосе дождя.
