— Значит, кондукторы в две смены работали, а он тоже, наверное, сменщика имел?
— Слушай, не было там никакого сменщика. Мужик этот сидел дома. Они сами ездили, а он им зарплату платил.
— Так, а контролеры в этот трамвай заходили?
— Заходили.
— Ну и что?
— Безбилетников штрафовали.
— И ни слова?
— А он им тоже платил.
— Значит, они тоже в книжечке?
— Нет, они в парке были.
— А где же этот трамвай ремонтировали?
— Там же, в парке. Он рабочим тоже платил.
— А директор как же на это?
— А он ему тоже платил.
— Кто?
— Мужик.
— А ревизия?
— А он и ревизии платил.
— Значит, все знали?
— Ну, не все. Остальные не знали.
— Так ведь он, директор этот, мог еще трамвай пустить. Для себя, допустим?
— Ну уж не знаю. Может быть, неудобно, это бы все захотели по трамваю иметь. Они и с этим-то мучились.
— Ну, а как же дальше?
— Дальше этот мужик хотел второй вагон прицепить.
— И почему же не прицепил?
— Тогда бы все узнали, что трамвай личный. Все по одному вагону, а этот вдруг — два.
— Да кто «все»-то? Кондукторы знали, контролеры знали. Кто «все»?
— Ну все… остальные.
— Слушай-ка, и много он денег получал?
— Посчитай сам. Тысяча человек в день проедет?
— Проедет.
— Значит, три тысячи копеек. Это тридцать рублей в день, девятьсот рублей в месяц.
— Вот гад, а тут…
— Отними рублей по двести четырем людям. Это восемьсот. А сколько рабочим платить, директору? Себе в убыток работал. За эксперимент страдал. Может быть, свои доплачивал.
— Потому-то директор и не соглашался себе трамвай заводить. Да. Убыток убытком. А он трамвай-то все равно гонял.
— Получается, хоть и убыток, а все равно выгодно. И пассажиров больше было.
— А он ночью тоже ездил?
— Нет, ночью нельзя. Тогда бы все узнали.
— Да кто «все»? Директор знал. Даже ревизия знала. Кто «все»?
— Ну все… остальные.
— Да, обидно ему было, что нельзя ночью ездить.
— Конечно, обидно. Он даже в газету писал. Дескать, трудящиеся ночью до дому не могут добраться.
— Ну и что?
— Не разрешили. Он тогда плюнул на все и пустил ночью свой трамвай.
— Да как же?
— А он и пассажирам стал платить.
— И все узнали?
— Нет, не все. Остальные не знали.
— Кто «остальные»?
— Ну остальные… в других городах.
— А это в нашем городе было?
— В этом, в Гагре.
— Что-то путаешь, в Гагре и трамвая-то нет.
— А… нет? Значит, в Адлере. Точно говорю!
— В Адлере тоже трамвая нет. Там аэродром.
— А, правильно, у него не трамвай — у него самолет свой был.
Звонили в дверь. Капитанов удивился. Не такое время, чтобы по гостям ходить, воскресенье, народ «Утреннюю почту» смотрит. Словом, некому звонить. Капитанов, размышляя, вышел в прихожую и отворил. За дверью стоял мальчик, несомненно мальчик, но именно эта-то несомненность и озадачила Капитанова.
Мальчик был раздет. Полностью.
— Дядь. — сказал мальчик. — Дядь, можно войти? А то пол очень каменный и холодный…
Капитанову стало стыдно. «Простудится пацан, — подумал он, — на дворе апрель, утром два — четыре, днем до шести, по области три — семь градусов тепла».
— Заходи, мальчик, — сказал Капитанов и тут же полез в стенной шкаф, намереваясь дать парню что-нибудь теплое накинуть. Когда он вылез из шкафа со свитером в руках, мальчика в прихожей уже не было. Виктор Алексеевич шагнул в комнату.
— Стой, дядька! — услышал он сверху детский, но не по-детски твердый голос и одновременно увидел мальчишку.
Мальчишка висел в воздухе под самым потолком, широко расправив крылья.
Черт возьми, ведь не было никаких крыльев, хотя… а где он этот лук взял… не было никакого лука, и стрелы в колчане из толстой кожи… так, бывает, быва…
— Руки! — заорал мальчишка. — Руки подними!
Голубые его глаза сверяли ледяной злобой, крылья слегка шевелились, создавая ощутимый ветер.
«Вздор», — подумал Капитанов и с усилием открыл рот.
— Слышишь, парень, — сказал он, — ты мифологию эту брось…
— Я тебе брошу! — мальчишка стал натягивать тетиву лука, его пухлые руки напряглись, и Капитанов расслышал скрип сгибаемого пластика — лук был спортивный, с какими-то хитрыми упорами для рук и надписями. — Я тебе сейчас так брошу! К стене, руки на стену!
«Насмотрелся телевизора, сопляк, — подумал Капитанов, — нельзя детям всякие ужасы смотреть…» И осторожно сказал:
— Ты как со взрослыми разговариваешь? Тебя этому, что ли, в садике учат?
Стальной наконечник стрелы, острогранный, ледяного цвета мальчишкиных глаз, медленно поднялся, и воображаемая прямая линия накрепко соединила его с левой стороной груди Капитанова.
Виктор Алексеевич быстро отошел к стене, повернулся к ней лицом.
— Ну, — услышал он, — говори, как ты к женщинам относишься?
— Нормально, — сказал Капитанов. — Им и вкалывать приходится, и домашние дела…
— Я тебя конкретно спрашиваю, — заорало дитя, — про себя и говори. К тебе уже сколько Людка ходит?
— Три года, — автоматически ответил Капитанов, но спохватился: — А твое какое дело? Она не замужем… И какая она тебе Людка? Людмила Васильевна. Ей, между прочим, тридцать два, она тебе в матери годится…
