Полина не знает значения этого слова, но тем краешком мозга, что еще борется за едва теплящуюся жизнь, понимает, что это что-то фатальное, безнадежное и возврата в прежнюю жизнь – ни в какую прежнюю жизнь – уже не будет. Ей так плохо, как никогда раньше, и когда она выныривает на поверхность реальности, то думает, что очень хочет жить, пусть без всего, без льда, коньков, рекордов. Просто жить как человек, смотреть телевизор, гулять, нюхать цветы и купаться в море. Если бы еще можно было как-то не есть, ведь мысли о еде вызывают все то же отвращение. Ее попытка послушаться тренера и вернуться обратно провалилась, и, оказавшись в больнице, Полина подслушала разговор врача и родителей, который и сказал это слово «необратимость». И что они сделают все возможное, но нужно, чтобы Полина и сама боролась. А она уже не может и не очень хочет бороться. Вот бы ее боль и страдания просто прошли сами по себе. А она бы отдохнула. Отдохнуть хочется больше всего.
Все отодвигается на задний план. Прыжки, рекорды и даже жгучая иссушающая влюбленность в Артемия. Как все это, оказывается, не важно, когда тебе нет даже двадцати, а ты лежишь под капельницами, вливающими в тебя питательный раствор, и все равно умираешь, так как твое тело это питание отторгает. Что-то там сломалось внутри, и теперь любая пища в организме не задерживается, даже жидкая.
Полине почти не снятся сны. А если снятся, это что-то кошмарное, и она просыпается в холодном поту. Родители по очереди дежурят в палате, мало ли что, ведь ее бедное сердце периодически начинает так колотиться, будто даже оно не может находиться в этом истощенном теле и просится на свободу, желая сбежать куда подальше. От присутствия родителей чуть легче, потому что они держат ее за руку, только бы не плакали постоянно. А они плачут, оба, и слезы льются горным потоком. И это просто ужасно, потому что, глядя на их красные, вечно мокрые глаза, Полина понимает, что на этот раз шансов нет. Зеркала в душевой, куда она смогла сходить всего раз, показывают ужасы, и волосы выпадают клочьями.
А еще плохо, что ее все забыли. Полине никто не звонит, никто не приходит ее навестить. И даже кошка, пока она пару дней перед больницей лежала дома, перестала подходить. Полина зовет кошку, пытается приманить ее, но эта пушистая тварь не идет. Мать видит и начинает выть, потому что, по ее мнению, кошки не идут к мертвецам и умирающим. Кошки – существа ночные, оттягивающие отрицательную энергию, но, когда ее слишком много, они могут в этом негативе захлебнуться. Потому Муська, дворовая кошка, которую подобрали когда-то у помойки из жалости, Полины сторонится. Никому она больше не нужна.
С каждым днем ей все хуже, она почти не выныривает из спасительного забытья, а когда приходит в себя, ей тоже хочется плакать – от жалости к самой себе, к бедным родителям, которым суждено похоронить единственную дочь, гордость и надежду семьи, будущую олимпийскую чемпионку. Родители постарели на годы за несколько дней, у отца волосы совсем белые.
– Доча, ну зачем ты это все? – шепчет отец, когда дежурит в ее палате ночью, думая, что Полина спит. Но она не спит. Разлепив высохшие губы, с неожиданной злостью, проснувшейся от страданий, Полина отчетливо говорит:
– Это все Артемий. Он меня заставил. Он велел мне худеть.
На мгновение ее охватывает злобная эгоистичная радость: вот, она сказала, выпустила этот яд, обвинив кого-то конкретного в своих муках. Полина растягивает губы в улыбке. Сердце в груди начинает бешено колотиться, но Полина не пытается его угомонить. А потом ей становится очень больно. Полина успевает вскрикнуть, выдохнуть, а потом ее скручивает в последней агонии, в которой она не слышит отчаянного звериного вопля отца, ужаленного ядовитой змеей в сердце, уносясь куда-то к яркой вспышке красноватого света.
Обратно Селим и Агата летели крошечным самолетом одной из многочисленных компаний лоукостеров, где на борту не кормили, в лучшем случае предлагали напитки да втюхивали втридорога разные сувениры. В аэропорту, уже зарегистрировавшись на рейс, Селим оставил Агату и отошел звонить, холодея от мысли, что могла натворить Асия, а узнав детали, убежал в буфет, где жадно, из горла, выпил бутылку минералки, кашляя от пузырьков. Агата сразу догадалась, что дело нечисто, одарила его долгим внимательным взглядом, но ничего не спросила, за что Селим был ей благодарен. Рассказывать этой женщине, что выкинула его сумасшедшая жена, было стыдно.
Лететь предстояло всего ничего, час с небольшим. И первые пятнадцать минут они молчали. Сперва каждый молился своим богам, летать оба не любили и побаивались, потом, когда самолет поднялся на нужную высоту, приходили в себя. Агата сидела у иллюминатора, Селим у прохода, выставив туда одну ногу. Когда уши перестало закладывать, Агата повернулась к нему и спросила:
– Я не очень поняла, на что намекал Лонго. Семья Бояджи замешана в торговле людьми?
