– Я о расследовании. Боюсь, что прижать Бояджи будет проблематично, разве что за похищение иностранца, но он соскочит, спихнет все на семейку Зейбек. Так что тут стена, Селим, ее легко не пробить. Особенно если учесть, что Солнцева Бояджи не убивал.
– Вряд ли его словам можно верить.
– А смысл ему мне врать? Я же все равно шла на убой. Пока его слова лишь подтверждают нашу версию: он бы прижал Солнцева, чтобы выбить из него украденные деньги, если таковые вообще были. Никто не станет разбрасываться миллионами. Бояджи, насколько я смогла понять, человек импульсивный и вспыльчивый. Даже странно, что при его темпераменте он вообще добился каких-то результатов. Но, если бы он убил Солнцева, труп бы выглядел не так.
– А что будешь делать ты? – спросил Селим.
– Не знаю. Официально у меня этого дела нет. Так что просто вернусь домой и продолжу работать.
– И сможешь? У тебя мало нераскрытых дел?
– У меня хватает нераскрытых дел. Они и без того висят на шее, как гири, так что еще одно вешать не хочется. Но я не могу тебе сказать, что будет просто отпустить эту историю. Она, как любой висяк, жрет изнутри. Мне не верится, что все сведется к неудачной попытке ограбления.
Они замолчали. Стояли, стараясь не глядеть друг на друга, да еще эта громадная двуспальная кровать мозолила глаза, навевая грешные мысли, что терзали обоих. И бороться с этим наваждением было тяжело. Селим сделал шаг навстречу Агате, и она тоже качнулась вперед. Так же, как в прошлый раз, он раздел ее и сам сдернул с себя одежду. Теперь ему не мешали никакие призраки бывших любовниц. И только в финале, когда оба извивались в экстазе, его как молнией ударила мысль, что завтра она уедет, и, возможно, навсегда.
Сгорбившись, как ворон, мужчина с совершенно белыми волосами стоит перед свежей могилой. Грудь раздирает от жара, в носу печет, и хорошо бы поплакать, повыть, выпустить наружу это пульсирующее горе, но красные воспаленные глаза сухи, как пустыня, потому что уже нет сил плакать.
Могила двойная. Слева – любимая дочь, надежда, будущая легенда, спортсменка, красавица и, вероятно, в скором будущем олимпийская чемпионка, которая по глупости загубила сама себя. А они недоглядели, хотя как можно было не увидеть, как дочь тает в воздухе, радуясь каждому потерянному килограмму. Только они сами поначалу радовались, мечтали, возлагали надежды. И где сейчас эти надежды? Под двумя метрами песчаной земли? Далось им это чемпионство. Жила бы как все, училась бы, потом вышла замуж, нарожала внучат, растолстела, работала бы в каком-нибудь приличном месте. Или пусть бы вообще не работала. И замуж пусть бы не выходила, просто жила на радость папке с мамкой. Никто б и слова не сказал, что она не оправдала надежд. И когда дочь угасала, он убегал на работу, на улицу, куда угодно, лишь бы не видеть ее обтянутого тонкой кожицей тельца. Каждое утро он просыпался и с минуту ждал, что вот сейчас дочь, как всегда проспав, бросится в ванную, там будет напевать под душем, обязательно уронит косметичку или же, если в доме снова не по графику отключат воду, будет визжать и просить, чтобы ей согрели чайник и принесли таз. И дочь больше не будет сердиться, что он во дворе рассказывает мужикам об ее успехах, потому что она понимает: он не хвастает, а гордится. На второй минуте приходит осознание: так больше не будет.
Справа – жена. За нее мужчина тоже винит себя. Надо было как-то сплотиться. Вдвоем пережить горе легче, а они разбежались по разным углам, каждый смаковал свою боль, продолжая втыкать ножи в умоляющее о пощаде сердце. Они даже спать вместе перестали, он ушел на диван, оставив кровать жене, а она не возражала, хотя он даже не спросил, хотела ли она остаться одна. Такого молчания, такой тишины в их доме не было никогда. И теперь, просыпаясь, он не слышал привычной суеты на кухне, не ощущал запахов яичницы и кофе, потому что жена лежала в спальне и не хотела вставать. И однажды она так и не встала. Ему пришлось вновь устраивать похороны, а потом возвращаться в пустую квартиру, одному, без какой-то поддержки со стороны, наливаться спиртным до полусмерти, надеясь – вот сейчас напьется, и будет не больно.
Только боль не проходила. И в одном из своих запоев он вдруг вспомнил: а ведь дочь сказала, кто заставил ее худеть. Это был тренер, Артемий Солнцев, который даже на похороны не пришел. Это он виноват во всех бедах, в гибели его Полиночки, его единственной дочери, что перед самой смертью выкрикнула последнее обвинение.
Так рождается проклятие.
