С первыми тактами музыки она вскинула голову, пальцы ее высоко поднятых и изогнутых рук затрепетали, легкая дрожь спускалась все ниже и ниже, затрагивая плечи, грудь, бедра. Вскрикнув, словно подраненная птица, она сделала несколько шагов, то сильно притопывая, то мягко ступая. Развернулась и снова прошла по сцене. Подкованные гвоздями каблучки туфель отбивали звонкую дробь, размеренные хлопки ладонью о ладонь заменяли ей кастаньеты. Сапатеадо и пальмас сменяли друг друга вслед за движениями ее тела. Она бросала вызов смерти, обрекавшую ее на вечную разлуку с тем, кто был ей бесконечно дорог. И побеждала, снова обретая веру в счастливый исход…
Когда смолкла музыка, затих голос певца, и танцовщица замерла посреди сцены, первое мгновение в зале было тихо. Но это было только затишье перед бурей. И когда тишина взорвалась, стало ясно, что это истинный триумф.
Марина стояла с высоко поднятыми руками, словно безмолвно взывая к небу, и чувствовала, как слезы текут из ее глаз. Это были ее первые настоящие слезы за много последних лет. А ей-то казалось, что она уже навсегда разучилась плакать…
Таня сдержала слово, и на концерте были представители средств массовой информации – как официальных, так и тех, кто именовал себя независимыми. Пришли даже те, кого она не приглашала, соблазненные возможностью встретиться в неформальной обстановке с новым митрополитом, который не жаловал журналистов и не провел еще ни одной пресс-конференции после своего прибытия в город.
Но если Таня рассчитывала, что все внимание будет уделено ей, то она жестоко ошиблась. Журналистов больше заинтересовал скандал, разразившийся на концерте, и они, по большей части в отместку за пренебрежительное отношение к ним владыки Димитрия, раздули его на всю страну.
Уже той же ночью интернет-каналы запестрели сообщениями о том, что празднование тезоименитства митрополита, одного из столпов православной церкви, завершилось разнузданными цыганскими плясками и песнями.
Наутро вышли газеты с хлесткими заголовками, самыми невинными из которых были «Владыка Димитрий: кто он в глубине души?» и «Когда поет цыганский хор, митрополичий смолкает». На первой странице одной из газет, относящейся к так называемой «желтой прессе» было крупно набрано: «Сатана вселился в митрополита?». Материал сопровождал фотоснимок, на котором владыка Димитрий был запечатлен с искаженным от гнева лицом в момент, когда он пробирался с середины ряда к проходу. Митра на его голове скособочилась, а редкая борода воинственно торчала вперед, и вид у митрополита был даже лихой, словно он собирался кинуться в драку с любым, кто попытается остановить его. Лица сидящих в креслах священников казались испуганными.
Сюжеты на телевидении начали выходить к полудню. В них вначале кратко сообщалось, что от комментариев митрополит Димитрий отказался, а затем шел пересказ газетных статей и заметок из интернета на фоне фотографий, сделанных на концерте. Кроме разъяренного митрополита здесь были моменты выступлений цыганки, танцовщицы фламенко и митрополичьего хора. Заканчивались сюжеты пением «многая лета». Хор, звучавший за кадром, в контексте сюжета казался если не изощренным издевательством, то явной насмешкой.
Таня была искренне возмущена.
– Можно подумать, что главным действующим лицом на концерте был митрополит, – жаловалась она Марине, – а не мы с вами.
– Это был его бенефис, – не соглашалась с ней Марина. – По справедливости ему и вся слава.
Она пила чай в столовой и смотрела в окно на красные гроздья рябины, выглядывающие из сугробиков снега, который выпал накануне. На душе у нее было спокойно и хорошо. Сразу после концерта она, чувствуя нервное и физическое истощение, слегла в постель и пролежала три дня, почти не вставая. Свой мобильный телефон Марина отключила, чтобы никто и ничто не тревожило ее. В основном она проводила время, читая книги и слушая музыку, иногда размышляла. Мысли, посещавшие ее, были о разном. Они текли неспешно, как река в полуденный зной, не утруждая Марину и не вызывая у нее печали. Как только она уставала думать или читать, то засыпала, причем почти мгновенно, и спала долго.
Проснувшись в это утро, Марина поняла, что, как птица феникс, она снова возродилась к жизни. В ней не было ни на гран усталости, ни душевной, ни физической. Но зато появилась пустота. Она не знала, как ей жить дальше. Но думать об этом пока не хотелось. Она спустилась в столовую, где ее встретила обрадованная Таня. Попросила приготовить ей чаю. Заснеженный сад не вызывал у нее привычного желания отряхнуть снег с деревьев. Деревья в снегу казались ей красивыми, и было жалко вносить изменения в этот пейзаж.
– Насчет славы не знаю, а вот на орехи ему от Патриарха порядком досталось, – хмыкнула Таня. – Вчера владыка Димитрий отбыл в Москву и, по слухам, в наш город уже не вернется. Опять-таки по слухам, оттуда его прямиком отправят в крошечную епархию на краю света, где оставаться ему до конца жизни.
