На сцене заканчивала зачитывать приветственный адрес от общественной организации «Клуб одиноких вдов» Анастасия Филипповна. Это предложила ей Марина, а она не отказалась, радуясь возможности показаться на глаза новому митрополиту. Старушка уже немного отошла от горя, вызванного смертью Марии, и теперь пыталась отыскать новый смысл в жизни. Церковь подходила для этого как нельзя лучше.
Когда Анастасия Филипповна сошла со сцены, вышла Марина. Иерей Константин все еще был увлечен разговором с цыганкой, и ей никто не мешал.
– А сейчас я прочту вам стихотворение под названием «Великомученица Иудифь», – сказала она. – Всем вам знаком, я уверена, этот библейский сюжет. Но давайте взглянем на него с другой стороны. И увидим все другими глазами.
Свет в зале снова начал меркнуть, зажглись фонари. Уже несколько разноцветных лучей сошлись на Марине, выхватывая ее из темноты. Все было отрепетировано заранее, и шло на удивление без сучка и задоринки.
Марина начала читать стихи, вкладывая в произносимые строки всю душу. Это было близко ей. Иудифью была она. Когда она писала, то представляла себя на ее месте. И потому это звучало потрясающе.
Вдовства одежды красят лишь старух.
Манассия, ты умер слишком рано!
Но Иудифь не осквернит свой дух
И плоть смирит постом, молитвой рьяной.
Лишь раз один позволь обет нарушить.
Манассия, народу смерть грозит!
Ведь Олоферн пришел твой дом разрушить.
Никто его в бою не победит.
О, Иудифь, твой замысел коварен!
Прекрасна ты, и Олоферн падет.
Себя забыв и все, чем был он славен,
К груди твоей со стоном припадет.
И в этот миг он слаб, а ты всесильна.
У ног твоих лежит; вот меч его.
Удар один – и хлынет кровь обильно,
Спасая жизнь народа твоего…
Случилось все, задумано как было.
Был Олоферн Юдифью поражен.
Но ложе разделить не враг постылый
Ей предложил, а тот, кто был влюблен.
Помедли, Иудифь, ведь ночь длинна.
Манассия, о, так давно ты умер!…
Как сладострастно шепчет сатана,
Что Олоферн прекрасен и разумен.
Пусть он умрет, но насладись сперва.
Наложница – на ночь, вдова – навеки.
И коли суждено, падет с плеч голова,
Но утоми ты негой прежде веки…
Прочь, наважденье! Олоферн, умри!
А вместе с ним погибни сожаленье.
Дух крепче плоти… Но скорей сотри
С лица слезу недавнего сомненья…
Был Олоферн по смерти так же страшен,
Как и при жизни – только не врагам.
Войска его бежали. День был ясен,
Проклятья возносились к небесам…
Манассию любил, как видно, Бог.
Его вдова вдовы честь сохранила.
И много лет жила, перемежая вздох
Молитвой благодарной и унылой.
Голос Марины смолк. Вспыхнул свет, выхватив из темноты растерянные лица зрителей. В зале стояла напряженная тишина. Те, кто ее знал, все поняли. Остальные были либо потрясены, либо недоумевали. Многих увлек сюжет. Но были и те, у кого он вызвал гнев.
Так не могло продолжаться долго. Должна была разразиться буря – либо восторга, либо неприятия. И буря грянула.
Митрополит подскочил с кресла, словно его ужалила оса. Стерпеть подобное он уже не мог. Ему почудилось, что над ним надсмехаются. Было задето его самолюбие. По разумению владыки Димитрия, это было если и не святотатством, то где-то рядом. Он начал пробираться с середины ряда к концу, наступая на ноги и рясы священников и не замечая этого. Он спешил уйти из зала, забыв о неизменно присущей ему величавости и степенности. При этом он казался нашкодившим мальчишкой, пытавшимся сбежать от наказания.
– Вон из этого вертепа, – бормотал владыка Димитрий себе под нос. – Изыди, сатана!
А тем временем, повинуясь знаку Марины, на сцену вышел митрополичий хор. Не увидев, что происходит в зале, батюшки выстроились в прежние два ряда и дружно пропели, постепенно повышая голос до неземных высот:
– Мно-о-о-о-гая ле-е-е-та!
Они успели повторить это несколько раз, прежде чем на сцену выбежал иерей Константин и замахал на них руками.
– Замолчите! – почти визжал он от ужаса. – Идиоты! Пошли вон!
Ничего не понимая, оскорбленные участники митрополичьего хора ушли со сцены.
За митрополитом к выходу из зала бросились остальные священники. Вскоре первые ряды, которые они занимали, опустели. За священнослужителями потянулись некоторые зрители. Напоминая утку, ведущую свой выводок, ушла Анастасия Филипповна, уведя за собой почти всех членов клуба. Зрительный зал начал походить на открытый рот, из которого выдернули несколько зубов. На их месте зияли темные провалы.
Марина снова вышла на сцену. Какое-то время, стоя у микрофона, она молча наблюдала за происходящим в зале. Она не ожидала такой бурной реакции со стороны митрополита, и была потрясена, но внешне выглядела спокойной. Если бы можно было все повернуть вспять, она, быть может, и волновалась бы. Но изменить уже ничего было нельзя, да она и не хотела. Марина не чувствовала себя виноватой. То, что произошло, было делом ее рук и ума, так что из того? Разве Господь не даровал человеку свободу выбора? И если владыка Димитрий забыл об этом, так это его беда, а не ее вина.
