Долго они молча шли по лесу. Вечерело. Солнце низко опустилось над долиной за Кэттли, верхушки деревьев заиграли золотом, но тени стали темнее и повеяло ночной прохладой.
– Сейчас бы поесть! – неожиданно произнес Дик, остановившись.
Мэтчем сел на землю и заплакал.
– От голода ты плачешь, а когда речь шла о спасении людских жизней, сердце твое не дрогнуло, – презрительным тоном промолвил Дик. – На твоей совести семь смертей, мастер Джон. Никогда не прощу тебя за это.
– На совести? – воскликнул Мэтчем и, сверкнув глазами, посмотрел на Дика. – На моей? Посмотри на свой кинжал, его лезвие красно от крови. За что ты погубил его? Он натянул лук, но ведь так и не выстрелил. Твоя жизнь была в его руках, но он пожалел тебя! Эх ты, храбрец! Убить человека, который не защищается, – это все равно что убить котенка.
Дик остолбенел.
– Я победил его в честном бою! Я выбил из его рук лук, – вскричал он.
– Так поступил бы трус, – бросил в ответ Мэтчем. – Ты – грубый и бессердечный человек, мастер Дик. Ты герой только с теми, кто слабее тебя. Если нам попадется на пути кто-то сильнее тебя, ты будешь ползать у его ног. Ты даже не собираешься мстить… Ты не думаешь о том, что смерть твоего отца осталась неотмщенной и дух его взывает к возмездию. Зато, если слабое существо, бедняжка, которая не умеет драться, попадет к тебе в руки и захочет с тобой подружиться, ей суждено погибнуть.
Дик был слишком разгневан, чтобы обратить внимание на это «ей».
– Дева Мария! – воскликнул он. – Вот так новости! Да из любых двоих кто-то обязательно окажется сильнее. Тот, кто сильнее и лучше, всегда побеждает того, кто слабее и хуже, и так ему и надо. Тебя, мастер Мэтчем, нужно хорошенько вздуть за такое поведение и за твою неблагодарность. И сейчас ты это получишь!
И Дик, который, даже будучи вне себя от гнева, сохранял спокойный вид, снял с себя ремень и намотал его конец на руку.
– Будет тебе сейчас ужин! – мрачно пригрозил он.
Мэтчем перестал плакать. Он побелел как полотно, но смотрел Дику прямо в глаза и не шевелился. Покачивая ремнем, Дик сделал шаг к нему. Потом остановился, смущенный большими глазами и худеньким, усталым лицом своего спутника. Решительный настрой начал покидать его.
– Бери свои слова обратно, – запинаясь, промолвил он.
– Нет, – ответил Мэтчем. – Я сказал правду. Давай, бессердечный! Бей меня. Я же хромой, я устал, я не защищаюсь. И я не сделал тебе ничего плохого. Бей же меня… Трус!
Дик замахнулся ремнем в последней надежде вызвать противника на бой, но Мэтчем зажмурился и сжался от страха с таким безропотным видом, что решимость снова покинула его. Ремень выпал из руки Дика. Он стоял, не зная, как теперь поступить, и чувствовал себя круглым дураком.
– Чтоб тебе от чумы сдохнуть! – наконец воскликнул он. – Ты такой слабак, что лучше бы следил за своим языком! Но лучше пусть меня повесят, чем я ударю тебя! – И он снова надел ремень. – Хорошо, я не стану тебя бить. Но и прощать тебя не собираюсь. Я даже не был с тобой знаком, так? Ты был врагом моего хозяина, так? Я дал тебе свою лошадь; ты съел мой обед; ты называл меня деревянным, трусливым и бессердечным! Черт побери, чаша терпения переполнилась! Как, наверное, выгодно быть слабаком! Ты можешь творить все, что угодно, а тебя никто и пальцем не тронет. Ты можешь украсть у человека оружие, когда оно ему нужно, а он тебе и слова не может сказать, ведь ты такой слабый! Это что, выходит, если кто-нибудь идет на тебя с копьем и кричит, что он трус, ты должен позволить ему пронзить себя? Тьфу, что за глупости!
– Но ты все-таки не ударил меня, – вставил Мэтчем.
– Не ударил, – кивнул Дик. – Не ударил, но я тебе на словах скажу. По-моему, ты очень дурно воспитан… Хотя что-то положительное в тебе, конечно, есть. Ты спас меня на реке. Черт возьми, я совсем забыл об этом. Нет, все-таки я такой же неблагодарный, как и ты. Но все, хватит об этом. Нам нужно идти. В Холивуде будем уже этой ночью или, в крайнем случае, завтра утром, так что давай поспешим.
Однако, несмотря на то что Дик заставил себя успокоиться, Мэтчем ничего ему не простил. То, как он толкнул его, убийство обезоруженного лучника в лесу и (самое главное!) занесенный ремень – все это было не так-то просто забыть.
– Хорошо, если это так уж нужно, я благодарю тебя, – сказал Мэтчем. – Но знай, добрый мастер Шелтон, что я и без тебя прекрасно справлюсь. Лес большой, так что ты иди своей дорогой, а я пойду своей. Я перед тобой в долгу за обед и нравоучения. Прощай!
– Ах так? – вскричал Дик. – Пожалуйста. Проваливай к черту!
Они оба решительно развернулись, и каждый пошел своей дорогой, в пылу ссоры не думая о том, куда эта дорога приведет. Но Дик успел пройти лишь десять шагов, когда услышал за спиной свое имя и Мэтчем бегом догнал его.
– Дик, – сказал он. – Неправильно нам расставаться так холодно. Вот моя рука и мое сердце в придачу. За все то, что ты для меня сделал… Не потому, что так нужно, а от всей души. Я благодарен тебе. Теперь прощай.
