И конечно же, они ходили по барам и клубам, которые, как оказалось, располагались в Москве где угодно — в подвалах домов, в полуразрушенных особняках где-то в парках, в ангарах и оставшихся от советских времен Домах культуры.
И возможно, именно так обреталась еще большая свобода — куда большая, нежели просто покинуть женщину, которая была твоей матерью. (Больной на голову женщиной, что только и грезила об особенном призвании сына и оберегала его от любой грязи — в мире, где, кроме нечистот, давно ничего не осталось.)
В любом случае именно так на планете Земля зарождался еще один серийный убийца. И вся скорбь заключалась в том, что трудно сказать, кто виноват в этом больше: он сам, не смирившийся со своим жалким сыновьим существованием, его мать, опустившаяся в своих мечтах до самого дна, или сам Лукавый, который нашел еще одну возможность уничтожить светлую душу. А вместе с ней и другие.
«Мне кажется, у нас была замечательная встреча», — написал наконец Тимофей сообщение Вере. Девушке, которой годился в отцы.
«Да, но, пожалуйста, не пиши мне больше», — ответила она через несколько минут.
И впервые Тимофей понял, что причина такого ответа — не неприязнь женщины к нему, а как раз наоборот — ее очарованность им. Можно ли упускать такой шанс?
Поэтому он написал еще раз: «Не писать, потому что у тебя есть парень? Или потому, что понимаешь, что лучше оставаться с парнем, чем быть с мужчиной?»
Вот так. Назвал себя мужчиной и почему-то ощутил себя им — сознательным человеком, который ради женщины делает какой-то важный поступок.
Однако ответом ему было молчание. Вера предпочла не отвечать. Возможно, она проводит время со своим приятелем. А возможно, сидит одна в комнате и размышляет о чем-то. Например, о том, как интересно иногда поворачивается жизнь. Или о том, что сердцу не прикажешь. Или как раз ищет способы приказать своему сердцу, которое в таком юном возрасте чаще всего неуправляемо.
Поэтому перед сном он написал ей еще раз. Сказал, что хочет встретиться с ней снова.
Возможно, все это неправильно. Но он просто пытается устроить свою личную жизнь. Варвара же недостижима.
Тем более что в глубине души он прекрасно знал: никакого парня у Веры нет. А если и есть, то там и близко не пахнет чем-то серьезным.
Откуда он знает?
Наверное, оттуда же, где прячутся все его «ощущения»? Те самые, что помогли коллегам в полиции раскрыть не один десяток дел и, вполне возможно, вот-вот раскроют еще одно.
Москва. Город, где живут Тимофей, Варвара, серийный убийца, которого они ищут, и еще пятнадцать миллионов людей — порядочных и не очень.
Старики вспоминают: когда-то Москва-река не была закована гранитом, и берега ее были, как сейчас в районе Строгино, живые, из земли и зелени.
Улицы бороздили троллейбусы и желтые «Икарусы», скрипевшие на каждом повороте своей «гармошкой». Не было никаких карт «Тройка», а билеты покупали у водителя и пробивали в салоне специальным аппаратом — компостером.
И весной по улицам текли ручьи, по которым дети пускали свои кораблики.
И машин было меньше, и людей.
И метро было таким маленьким, что каждый помнил на память названия всех станций.
А сами улицы — и так было еще десять лет назад — не имели своего нынешнего европейского лоска. Узкие заасфальтированные тротуары, все в рытвинах и заплатках.
Иногда Тимофей вспоминал свое детство и юность и каждый раз понимал, что его город изменился безвозвратно. Во-первых, он перестал быть городом: превратившись в какую-то страну, где человек стал лишь функцией. Даже эти замечательные благоустроенные парки и красивые места для отдыха воспринимались им как одолжение — подачки от бездушного мегаполиса. Крошки хлеба голубю.
Разумеется, Тимофей относился ко всему с пониманием — у него, как у москвича, и выбора-то не было. Он родился здесь и обречен здесь какое-то время жить. К тому же сам он был далек от мысли, что Москва его детства была чем-то необыкновенным. Пивные ларьки на каждом шагу? Запущенные фасады зданий? Разбитые узкие тротуары? Бесплатные парковки, из-за которых по центру гулять было невозможно?
Скорее всего, так можно описать не очень хороший город.
Возможно, в той Москве, которую он еще помнил, была какая-то своя атмосфера. Но, по мнению Тимофея, так можно рассуждать и о брошенной деревне, в которой все дома сгорели, а из жителей осталась лишь пара пропойц.
Тимофей вспоминал, как в 90-е бродил после школы по улицам. Ему посчастливилось какое-то время жить внутри Третьего транспортного кольца (его тогда или еще не было, или только-только строили), но даже там, в центре всех столиц, возникало ощущение, что все заброшено и запущено. Другое дело, что тогда, молодым человеком, он еще не понимал, что может быть иначе, и вообще на какие-то вещи не обращал внимания.
Нет, определенно Москва стала лучше. А вот стало ли в ней лучше жить — другой вопрос.
