Мой школьный психолог, Джуди Дженретт, не раз выражала искренную озабоченность по поводу моей половой распущенности, считая ее следствием низкой самооценки. Со своей стороны, я пыталась задавить эту ее обеспокоенность в самом зародыше, уверяя ее, что с самооценкой у меня все в порядке. Но судя по ее плотно сжатым губам и дрожащему подбородку, я заподозрила, что она видела во мне себя в юном возрасте и пыталась подавить Ужасный Секрет, который терзал ее и по сей день. Прежде чем я успела это предотвратить, она выплеснула на меня печальную историю своей подростковой беременности и ее последствий. Таких историй на женском телеканале я насмотрелась около десятка, правда, в этой обошлось без горячих парней.
– Я ценю, что вы рассказали мне это. Честное слово.
Джуди шмыгнула носом, вытерла глаза салфеткой и вымучила улыбку.
– Правда, эта история ко мне не подходит. Мы с вами кошки разных пород. Вы влюбились. Я же трахаюсь от скуки. А так как я живу здесь, то когда я не сплю, мне всегда скучно.
– Следи за языком, Луи!
– Я принимаю таблетки и не подпущу к себе никого без презика. Если же я вдруг залечу, уж поверьте, моя мать за шиворот притащит меня к гинекологу и подпишет согласие на аборт. Я – главная помеха ее личной жизни. Ребенок добил бы ее окончательно.
Джуди сказала, что беременность – не единственное, что ее тревожит. По ее словам, столь ранняя половая жизнь может привести меня к серьезным эмоциональным травмам.
Она протянула мне брошюрку о Подростковом Воздержании. На обложке девушки-чирлидерши сияли улыбками по поводу полного отсутствия у них этой самой половой жизни. Пробежав брошюрку глазами, я уяснила главное: если сохранить девственность до брака, то Иисус возлюбит тебя, кока-кола будет вкуснее, ну и так далее в том же духе. Затем в интернете я погуглила компанию, которая ее напечатала. Оказалось, что это филиал корпорации, известной своими кондитерскими изделиями. Что навело меня на мысль о том, что отсутствие половой жизни вынуждает вас есть больше капкейков, и что целое поколение юных диабетиков, строго хранящих свою девственность, на самом деле – жертвы лживой рекламной кампании.
Ну кто бы знал, что даже на антирекламе секса можно получить неплохой навар?
Сандрин живет рядом с автострадой, в паре миль к югу от Дюбарри, в двухкомнатной рыбацкой лачуге, притулившейся к берегу реки в окружении зарослей папоротника, свисающих бород испанского мха, и скрытой от посторонних глаз кустами виргинской черемухи и поваленным дубом. Если не искать ее специально, вы ни за что ее не заметите, и вообще, даже не подойдете близко, если вы в своем уме. Развалины дома не имеют крыши и густо заросли паутиной. Прогнившие доски такие трухлявые, что их можно разломать голыми руками. Войдя внутрь, вы увидите, что буквально каждый дюйм стен и часть пола покрыты осколками зеркала. Если же вы войдете сюда ночью, в промежуток времени за три дня до и три дня после полнолуния, то скорее всего, назад вы уже отсюда не вернетесь.
Нет, Сандрин не сможет удержать вас, как когда-то, но ей хватит сил замедлить ваши движения. Вы увидите, как она шагнет к вам. Вы в ужасе отшатнетесь, даже не будучи уверены в том, реальна она или нет. Затем вы увидите в ее глазах голодный блеск, и это на секунду заставит вас замереть на месте.
Этой секунды будет достаточно.
Сандрин не любит говорить о прошлом, предпочитая слушать рассказы о моей жизни, жизни, которую я бы с радостью оставила здесь. Впрочем, в иные ночи мне удается ее разговорить, и тогда она рассказывает мне о том, что родилась в 1887 году в небольшом каджунском[55] городке Солт-Харвест, штат Луизиана, и что в двадцать три года ее укусил некий клык, который затем бросил ее, и она была вынуждена в одиночку гадать, кем же она стала.
В этой лачуге она живет с 1971 года, питаясь разной живностью. В основном лягушками. Она редко вдается в подробности, но однажды ночью мы сидели на поваленном дубе, как раз на границе, которую ей нельзя переступать, глядя на водяные гиацинты, которыми густо заросла поверхность реки и которые колышутся вместе с течением, а их жесткие глянцевые листья тихо шлепаются о берег. И тогда я спросила у нее, как она здесь оказалась. Она только что поела и потому была менее прозрачной, чем обычно. И все же сквозь ее силуэт мне были видны звезды, а когда она чуть подвинулась, то и неоновая вывеска мотеля на другом берегу. Приторный гнилостный запах смешивался с влажным запахом реки, создавая «аромат», который напомнил мне мокрый матрас на заднем дворе Фредди Свифта.
– Джададжи, – ответила Сандрин. – Их называют и по-другому, но именно так называл их Рой. Тот самый клык, вместе с которым я бродяжничала в семьдесят первом году… и какое-то время до этого.
– А что такое жадажи?
– Не жадажи. Джададжи.
Нас одолевали москиты, но Сандрин их, похоже, не замечала.
Она посмотрела на юг, на мотель на другом берегу.
