Хотите знать, что я думаю? Вампиры были всегда. Мы это знаем. Их есть около десятка из числа тех, кто были еще до Наполеона или типа того. Их держат в специальной тюрьме в Небраске, и время от времени кто-нибудь устраивает шум по поводу их гражданских прав, правда, теперь уже не такой громкий, как раньше. Но что-то случилось, и внезапно возникли люди из группы риска и списки самых частых причин, а также «чистые» лагеря, и повсюду рекламные щиты дяди Джека, и мертвая Бетани в задней части грузовика, и, о, Боже, нам вечно твердили, будто «ангельская пыль» заставляет вас думать, будто вы умеете летать, и я больше никогда не буду играть в футбол, и причиной всему – рот Эмми в темноте, и звук ее двигающихся челюстей. Ни с того, ни с сего. Всего один день, и все меняется. Это как половое созревание. Сегодня ты играешь с игрушечной кухонной печкой, а завтра у тебя появляется грудь, и все смотрят на тебя по-другому, и у тебя начинаются месячные, но это секрет, которым ты не можешь ни с кем поделиться. Ты же даже не знала, что это скоро произойдет. Ты не знала, что по ту сторону этих выделений, этой кровавой мерзости у тебя между ног есть другой мир, просто ожидающий своего дня.
Хотите знать, что я думаю? Я думаю, что блеснула на контрольной по биологии. Я думаю, что в любой достаточно разнообразной популяции мутации происходят всегда. И если новая адаптация оказывается более жизнеспособной, то все эти белые бабочки, плавающие в лондонской саже, начинают чернеть одна за другой.
Видите? Я не тупая. Может, когда-то была тупой. Может, раньше, когда быть тупой было не стыдно. Потому что я знаю, что раньше была кем-то еще. Я помню ее. Раньше я была просто хорошей девочкой. Я умела ладить с другими детьми. Я знала, как поддеть ногой мяч, и это было именно так. Но я приспособилась. Это то, что ты делаешь, когда ты – обезьяна, а ветви дерева в этом сезоне чуть выше, чем в прошлом. Во всяком случае, это не имеет большого значения. Если вам легче от того, что вы будете думать, что Бог нас ненавидит, или что какая-то мутация порфирии передалась воздушным путем, или что в квантовом смысле наши собственные культурные мемы всегда были просто отголосками альтернативных матриц, а иногда, лишь иногда, возникает некий безумный гибрид, или что болгарская революция захлестнула другие страны волной инфицированных беженцев? Ломайте головы, сколько угодно. Но никаких причин нет. Почему малышка Анна Круз вампирнулась в мгновение ока, я же ждала все лето и гуляла в темноте с Эмми и Ноем, и со мной все в порядке, хотя у меня гораздо больше факторов риска, чем у нее? Это не важно. Это все случайность. Это не значит, что вы плохие или хорошие. Это просто означает, что вы или быстрые, или тормозные.
После захода солнца я пришла в парк Наррагансетт. Небо все еще было чуть светлым и в больших красных облаках. Я бы сказала, что это цвет крови, но вы же знаете, теперь буквально все заставляет меня думать о крови. Во всяком случае, было еще довольно светло, чтобы я увидела их еще до того, как свернула на автостоянку. Ной и Эмми, их тени на качелях. Я подошла к ним, и Ной разомкнул объятья.
– Я принес тебе подарок, – сказал он. Затем потянулся к рюкзаку и вытащил футбольный мяч.
Я широко улыбнулась. Он уронил мяч на землю и поддал его мне. Я легонько отбила его ногой в сторону Эмми. Та усмехнулась и убрала от глаз челку. Было жутко приятно пинать этот дурацкий мяч. Глядя на него, сиявшего в свете уличного фонаря, я чувствовала, как сжимается мое горло.
Эмми с силой ударила по мячу. Пролетев над моей головой, он упал в мокрую траву, и мы все со смехом бросились за ним. Мы пинали его, гоняли взад-вперед –
Я изо всех сил пнула мяч. Он взлетел в воздух, и Ной, как вратарь, поймал его обеими руками. Все еще держа мяч, как идиот, он посмотрел на меня и заплакал.
Они плачут кровью. Выглядит это жутковато. Когда они плачут, они похожи на монстров.
– Ну что, – сказала я. – Гудзонов залив?
Себастьян опустил тело на землю посередине гравийной дорожки в дальнем конце старого кладбища.
– Элиана, перекрестки важны.
Вынув длинный тонкий клинок, он вспорол трупу живот и по самый локоть погрузил руку в тело. Другую руку, в которой был нож, он прижал к ее груди.
– До этого момента она могла очнуться.
Элиана промолчала, даже не пошевелилась.
– Но особенно важны сердца.
Он вытащил руку. В его ладони было что-то красное и скользкое.
Он бросил сердце Элиане.
– Его надо похоронить в освященной земле, а ее… – он выпрямился, снял с себя рубашку и вытер ею с руки кровь, – …оставить на перекрестке.
Боясь уронить сердце, Элиана сжимала его обеими руками. На самом деле, какая разница, уронит она его или нет, но ей все равно не хотелось, чтобы оно упало в грязь.
«Куда мы его и положим».
