Я качаю головой, хотя на самом деле знаю, где. Разумеется, знаю. Здесь всегда один ответ. И я понятия не имею, почему ты считаешь, что мне это может быть интересно. Мистер Дюшан всегда говорил, что гостям рассказывать о себе не положено. Они должны вести вежливые беседы на темы, которые интересны всем.
– Это случилось на концерте. – Ты добавляешь название группы, о которой я никогда не слышала.
– Они играли здорово, – вмешался Чарльз, – но ты была вообще восхитительна.
Лишь опасение грубо нарушить правила этикета сдержало меня от рвотного позыва.
Вы оба вступаете в длинный и скучный разговор с перечислением достоинств
Ты соглашаешься. Более того, выпиваешь его так быстро, что ему приходится наполнить еще бокал. На твоих щеках появляется румянец. Глаза блестят. Не думаю, что ты когда-либо выглядела милее, чем сейчас.
Мистер Дюшан всегда говорил, что внешний вид – не главное. Он говорил, что то, как женщина держит себя, как она говорит, какие у нее манеры – более важно, чем то, какие у нее красные губы и щеки или как блестят глаза. «Взгляды увядают, – говорил он, – хотя и не в нашем случае, конечно». И поднимал бокал за меня. «Над ней не властны годы, – добавлял он затем. – Не прискучит ее разнообразие вовек»[54].
Что бы это ни значило.
Я подношу ложку супа к губам, улыбаюсь и снова ее опускаю. Это мистер Дюшан научил меня, как притворяться, будто ем, как жестами и смехом отвлекать гостей, чтобы те не заметили, что я не беру в рот ни крошки.
Мистер Дюшан многому нас научил. Он научил Чарльза вставать, когда в помещение входит дама, принимать у нее верхнюю одежду. Он научил меня не обращаться к взрослым по имени и всегда сидеть, скрестив ноги. Ему также не нравились брюки и он не одобрял, когда в них ходили девочки. Он научил нас быть пунктуальными в светской жизни, хотя с тех пор, как он к нам переехал, вся наша светская жизнь была связана с ним.
Когда он только появился, было ужасно. Я проснулась посреди ночи от шума, доносившегося снизу. Подумала, это родители ссорятся – они много ссорились, из-за дома, который постоянно нужно было ремонтировать, из-за маминой привычки прятать выпивку и лекарства, из-за девиц с папиной работы, которые звонили ему по выходным. Я спустилась на кухню в ночнушке и увидела, что кориановая столешница забрызгана кровью.
Мама лежала на полу, а над ней нависал какой-то странный мужчина. От папы я видела только ступню, торчащую из-за барной стойки.
Наверное, я ахнула, потому что мистер Дюшан поднял на меня глаза. Нижняя половина его лица была вся красная.
– Ой, – сказал он. – Привет.
Я успела добежать до лестницы, прежде чем он настиг меня.
4. Не скупитесь на еду и напитки. Расставьте их красиво и позвольте гостям накладывать себе самим!
Чарльз уносит наши супницы и возвращается с основным блюдом. Это лазанья – единственное, что я умею готовить. Знаю, мистер Дюшан сказал бы, что мне следует освоить что-нибудь более изысканное – паштеты, бульоны, петуха в вине, баранину, фаршированную изюмом и инжиром, возможно, в сладком сливовом соусе. Но мне тяжело учиться, когда нет денег на ингредиенты и нельзя попробовать на вкус то, что получается.
Лазанья немного пригорела по краям, но вряд ли ты это замечаешь. Ты уже захмелела, да и вообще мало кому удается доесть основное блюдо.
Пока ты копаешься в еде, я задумываюсь, замечаешь ли ты, что здесь повсюду висят плотные занавески и они покрыты толстым слоем пыли. Я задумываюсь, замечаешь ли ты странные царапины на полу. И замечаешь ли, что в доме нет ничего новее 1984 года.
Я жду, пока Чарльз пошевелится, но он ничего не делает. Просто ухмыляется тебе, как идиот.
– Не мог бы ты выйти со мной на кухню? – спрашиваю я у Чарльза, будто это и не вопрос вовсе.
Он смотрит на меня так, будто только сейчас вспомнил, что я тоже нахожусь за столом.
– Конечно, – бормочет он. – Хорошо.
Мы отодвигаем свои стулья. Мама раньше жаловалась, что наша кухня была не свободной планировки, и хотела снести одну из перегородок. Но отец говорил, что это слишком дорого, да и кому нужен старый викторианский дом с современной кухней?
Я рада, что она старомодная и что если закрыть дверь, тебя уже не услышат.
– У нас нет десерта, – сообщаю я Чарльзу.
– Ничего страшного, – отвечает он. – Я сбегаю за мороженым.
– Нет, – возражаю я. – Мне она не нравится. Она не проходит проверку.
Он бьет кулаком по барной стойке.
– Ее вообще никто не проходит, твою дурацкую проверку!
Я смотрю на Чарльза, на его тонкий галстук и блестящую поношенную рубашку. Я устала от него. Он устал от меня. Это тянется уже слишком долго.
