Сцепившись, покатились к Стене шаром из тел. Мизинец орудовал фонариком. Пинался и орал. Чувствовал прикосновения мятой бумаги, целлофановых оберток, сухих листьев. Его кололи ветки деревьев, жалили щепки. Карлики шелестели, скрежетали, потрескивали. Один из них вонзил в ногу Мизинца острые, как осколки стекла, зубы.
Карлики были голыми, бесполыми на вид. Темная грубая кожа, кривоватые ручки и ножки. У того, что вцепился в ногу Мизинца, грудная клетка бугрилась с левой стороны. По складчатому черепу, словно ирокез, проходил жировой валик. Мизинец принялся лупить по нему фонариком.
Вокруг свистели обломки — всякая мелочь, которую ураган превратил в пули. Автомобильный диск вылетел из дождя и воткнулся в лицо карлику, который завис над Мизинцем с толстой веткой в руках. Карлик выронил ветку, но не свалился замертво, а ухватился за диск и принялся его раскачивать, высвобождая из черепа.
Мизинец не видел дальше вытянутой руки. Повсюду была пыль. В воздухе. В глазах. Во рту. В легких.
Перед лицом клацали острые зубы другого карлика. Мизинец ударил его фонариком, и уродливое лицо расползлось на части. Распалось на конфетные обертки и сигаретные окурки.
Карлики навалились на него. Засыпали мусором. Мусор лез в глотку. Шуршало, скрипело, постукивало.
А потом — стихло.
Руки Мизинца были прижаты к земле, глаза забиты пылью, но он смог проморгаться.
Стена глаза светилась, словно с другой стороны грязной ширмы зажглись мощные прожекторы.
Ширма открылась.
В просвете Мизинец увидел высокое существо с руками-канатами. Четыре руки тянулись к нему, извиваясь, словно водоросли в воде. На длинной шее плавало плоское белое лицо, разорванное криком. Оно то приближалось, то отдалялось, но всегда оставалось к нему аверсом (Мизинец был уверен, что с обратной стороны этого ужасного лица — алый срез).
Ветер и дождь расступились вокруг великана, как Красное море.
Мочевой пузырь Мизинца опорожнился в трусы. Он не обратил на это внимания. Забыл о карликах. Забыл об урагане…. Или — ураган стоял прямо над ним?
Мизинец был готов умолять: пожалуйста, пожалуйста, не надо, уходи, пожалуйста, уходи, пожалуйста… Голова налилась свинцом. Мизинец смотрел на зловещего великана и не мог оторвать взгляда, не мог закричать; мысль о побеге была крупинкой в песчаной буре.
Белое лицо утратило сходство с картиной Мунка. В овале рта показались острые клыки; готовый лакать кровь, выплыл длинный язык; глаза налились густым алым свирепым огнем.
Тварь искала его, Мизинца, высматривала большими красными глазами. Ей мешали карлики, мусорные гномы. Они по-прежнему лежали на Мизинце, закрывая своими сморщенными телами.
Мизинец дрожал от ужаса. Ужас отравил каждую клетку тела, это был неистовый детский страх. Лица и голоса за черным балконным стеклом…
Гибкие руки схватили карлика с горбом на груди. Великан поднял его в небо и швырнул за спину. Потянулся за следующим.
Для великана не существовало времени, а вот время Мизинца было на исходе. Он сосредоточился на этой мысли, раздул ее из искры в яркий колышек пламени. Почти не чувствовал рук и ног, но умудрился вцепиться в карлика, который тянулся короткими пальчиками к его лицу. Сжал в объятиях.
Великан схватил карлика (Мизинец висел под уродцем, как парашютист-любитель на инструкторе-коротышке) и бросил через плечо в ураган.
У Мизинца перехватило дыхание, кровь хлынула в голову, литры, ведра крови — наверняка голова раздулась красным пузырем, и теперь белое лицо-монета без труда увидит его в черном вихре.
Мизинец, отделенный от земли, от матери, от самого себя, падал в черную пустоту. Потом в пустоту мерцающую. И наконец, в пустоту огненную, ветвящуюся. Это могло быть Деревом. Это и было Деревом, безумной трехмерной моделью из драгоценных камней, которые давным-давно освещали города демонов.
Вокруг вращался воздух. Весь мир.
Мизинец падал.
Он подтянул к груди колени и обвил их руками. Затем попытался стать еще меньше, круглее, похожим на созревший плод, на косточку, на каплю.
Кап-кап.
Слева и справа были одни облака. Они протянулись поперек пути самолета: длинные аллеи урагана, похожие на мраморные коридоры затопленного дворца или на дорожки огромного стадиона, ярко освещенные солнцем. Полосы проливного дождя.
Верный признак, что цель близка, — самолет приближался к глазу урагана.
Внизу бурлило море: волны бежали концентрическими кругами. У пилота захватило дух; каждый раз захватывало. Рокот мотора сливался с гудением приборов, но казалось, что этот непрерывный звук издает гигантская вращающаяся масса воздуха. Под ними, вокруг них.
Воздушные потоки, будто гиганты в схватке. Косые, стиснутые ветра рвались к атмосферной пропасти. Пилот глянул на радар. Главное — не влететь в «срез», область, в которой ветер резко меняет направление и скорость (а значит, меняется подъемная сила). В «срезе» можно потерять самолет.
К стеклу липла соль. Плохо: значит, двигатели тоже дышат солью. Пилот набрал высоту, готовый — если самолет начнет жаловаться — повернуть назад, посылая сигнал бедствия.
