На мгновение паника снова сковала рассудок девушки. Сознание забилось в поисках выхода, увидело узкую щель и бросилось в темноту, где поджидали воспоминания.
Голос отца за входной дверью:
— Ось, попробуй еще раз. Просто поверни налево.
— Не получается… хм-хм…
Она, пяти- или шестилетняя, хныкала, стоя на табуретке. Фиксатор заклинило. Олеся не могла открыть защелку, впустить отца. То, чего боялась, оставаясь дома одна, произошло: она оказалась взаперти.
Олеся попробовала снова. Фиксатор, черная круглая кнопка с выступом для пальцев, не поддавался. Замок был старым, накладным: он висел на уровне груди взрослого и открывался только изнутри.
— Закрой за мамой, доця.
Она видела язычок защелки, высовывающийся из железной коробки; его скошенный кончик прятался в запорной планке на откосе. Где-то внутри замка была злая пружина, которая давила и давила, мешая Олесе повернуть фиксатор. Пружина издевалась, беззвучно и маслянисто хохотала.
— Ну же! — начиная нервничать, крикнул отец; она хорошо знала этот крик. — Что трудного! Поворачивай!
Олеся разрыдалась.
Пальцы по-прежнему сжимали кнопку, но уже не пытались открыть, просто держали, чтобы злая пружина не смогла еще глубже вдавить стальной язычок в стену.
— Не могу…
— Ничего не можешь! Вся в мать! Хватит плакать!
Он ударил в дверь, и Олеся едва не свалилась с табуретки.
— Твою!..
Она услышала шаги: отец сбега́л по лестнице. Он бросил Олесю, она никогда не выберется из квартиры. Будет пить воду из-под крана, есть старую еду, а потом… потом еда закончится, и придут крысы, она часто слышала их внутри стен, нет, они придут раньше, чтобы отобрать последние крохи, станут подбираться к ней, поблескивая красными глазками и капая слюной с острых зубов…
— Папа!
Никогда. Не. Выберется.
Именно это с ней и случилось. Они с Яном оказались заперты в комнате с зарешеченным окном. Фиксатор защелки находился с их стороны, но они не могли его открыть.
И никто не придет на помощь. Не будет слов «Отойди от двери!», тяжелых ударов, оглушающего треска, летящих на пол щепок, ударов, новых ударов… и отца с раскрасневшимся недобрым лицом и соседским топором в руке. Не будет даже пощечины — платы за сломанную дверь.
Олеся зажмурилась.
— Нельзя до утра. Что, если они… он… этого ждет?
Ян встал и принялся ходить по комнате.
В стенной нише некогда умещался шкаф, но сейчас от него осталась лишь задняя стенка, прикрученная к кирпичам болтами. В правом от окна углу стояла кровать без ножек, матрас заменял слой газет и тряпок. С потолка свисал электрический кабель, распушенный медными жилами.
— У тебя есть крестик? — спросил Ян. — Что-нибудь серебряное?
Олеся провела ладонью между ключицами — на всякий случай.
— Нет.
— И у меня…
Она порылась в рюкзаке.
— А это?
Он посмотрел на пузырек в ее руке.
— Святая вода?
— Перекись водорода. Кровь ведь шипит, если…
Ян усмехнулся.
— Не кровь, а сама перекись. Она окисляется и распадается на кислород и воду.
— Но там ведь есть яд?
— Совсем немного, в полезных дозах. Иначе перекисью бы не чистили зубы и не промывали носы.
— Ты слышал о заболевании, которым пытаются объяснить существование вампиров?
Ян странно посмотрел на нее.
— Почему спрашиваешь?
— Ну, в нашей ситуации…
Олесе показалось, что его глаза затянула тонкая блестящая пленка.
— Болезнь называется порфирией. — Ян посмотрел на свои руки, сцепленные замком на животе. — Ей болен мой сын.
— Боже, прости.
— Ничего. Ты не виновата. Никто не виноват.
Олеся судорожно искала слова. Была уверена: он нуждается в них.
— Как его зовут?
— Томаш.
— Сколько лет?
— Восемь.
— С кем он сейчас?
— Со своей матерью. Мы развелись, но она помогает.
— Расскажи мне о Томаше, — попросила Олеся.
Эритропоэтическая порфирия. Ужасный генетический недуг. Испорченная кровь. Болезнь вампира.
Ян столько всего прочитал: о порфиринах, красном кристаллическом веществе, нарушение обмена которого приводит к заболеванию; о повышенной фоточувствительности, ожогах, поражении хрящей носа и ушей, изменении суставов. Он видел все это: книгой с обожженными страницами был его сын.
Пальцы Томаша искривились, слизистая оболочка глаз и зубы отливали красным, кожа вокруг губ огрубела, натянулась, обнажив клыки. «Па, я похож на волка?» Мышцы ослабели, часто немели ноги и руки. Живым, подвижным, здоровым оставался лишь ум Томаша. Он читал книги, сочинял истории, мечтал о далеких странах.
Врачи и сайты говорили о наследственности. Вероятность очень высока. Яну было плевать. Чем он поможет сыну, если выудит из генеалогического древа еще одного несчастного с дефектным геном?
Что спровоцировало болезнь? Лекарства? Отравление токсинами? Тоже плевать. Главное, сделайте так, чтобы мой мальчик не страдал!
Все началось, когда Томашу было пять. Спонтанно. Как снег на голову. Или — бетонный блок. Животик бо-бо. Багровая моча в горшке, слезы Нады, визит доктора, анализы. На солнце кожа Томаша краснела и всходила пузырями, гнойными язвами. У малыша выпало три ногтя: два на левой руке и один на правой.
