Господи, как истошно орал сын. Как припадочно надрывалась Нада. Как, зажав рот, всхлипывал в ванной Ян. Жена не выдержала и года, ушла, сбежала, чтобы возвращаться набегами — уже не домой, а в храм, где искала прощения.
Ян почти никогда не расшторивал окна. Смазывал трещинки вокруг маленького рта, массировал уплотнения вокруг глаз и переносицы. Курил по две пачки в день, пока сын не попросил бросить.
Снижение тромбоцитов, повышение уропорфинов в моче, сфероцитоз…
В семь лет Томашу удалили селезенку. От сепсиса и гемолитической анемии спасали антибиотики. Каротин повышал терпимость к солнечному свету. Переливания эритроцитарной массы…
Надо быть осторожным, всегда быть осторожным. Солнцезащитные очки, крем перед прогулкой.
Ян научился жить рядом с коварной болезнью. Но не свыкся с ее присутствием.
Он плакал.
— Это излечимо? — По щекам Олеси тоже текли слезы.
— Пока нет. — Ян вытер лицо тыльной стороной ладони, заскрипела щетина. — Есть надежда на пересадку костного мозга, но это очень сложная процедура… и очень дорогая. Надо найти донора. Я и мой брат не подходим по HLA-антигенам, наши родители умерли, других родственников нет…
Олеся подалась вперед и обняла его. Прижала к себе. Ян положил голову на ее плечо.
— За что ему это…
У нее снова защипало глаза. Она крепче обняла Яна, не обращая внимания на больно впившийся в локоть шуруп или гвоздь.
Олесе хотелось погладить его по голове, но она не стала. Услышала мерное дыхание Яна, почувствовала, как слипаются веки.
Заснуть? Здесь? Привалившись к обшарпанной стене?
Почему нет…
Они проснулись через двадцать минут, полные — о чудо — решимости и сил.
Яну удалось расшатать крепления в откосах, Олеся подсобила, тянут-потянут — могут! Она бросилась к нему на шею и поцеловала в колючую щеку.
Они спустились по водосточной трубе, прямо в щекотную траву и предупредительно хрустящее стекло. Держась за руки, побежали к воротам — никаких синих спрутов и проволоки — и оставили проклятое место с носом.
На поезд успели с закатом цвета раствора марганцовки — не крови.
С вокзала отправились к Олесе. Не сговариваясь, не произнеся в мотовагоне ни слова, общаясь ладонями и глазами.
Район Винограды, исторические виллы, многоэтажки, ухоженные кустики и деревья на пологих подъемах и каменке. Реклама на спинках лавочек. Дома времен Первой Республики, ее — пятый от светофора. Железные турники с поддонами для сушки белья. Огороженная деревянным заборчиком детская площадка.
Неудобная планировка, замурованная внутри квартиры кухня, отсутствие окон, зато — просторная гостиная, уютная спаленка. Огонь под кастрюлей ужался до голубого кольца, и Олеся кинула в воду замороженных креветок. Яркие обои, мягкий свет, два винных бокала под струями холодной воды, его широкие ладони, ложащиеся на ее бедра…
Она повернулась и поцеловала Яна, положила мокрые руки ему на спину. Он встретил ее губы, нежно смял, вобрал в себя. Она почувствовала его язык и познакомилась с ним. Теснота джинсов и рубашки сводила с ума.
На кровати, на широкой кровати с черным шелковым бельем, его рука юркнула под ткань, по мембране живота, выше, выше, нашла ее грудь.
— Они маленькие, — сказала Олеся. Она чувствовала себя девчонкой, глупой извиняющейся девчонкой, но это было хорошее чувство.
— В самый раз, — улыбнулся Ян. — Просто у меня большие руки.
Его ладони — крупные ладони с грубоватой кожей — дарили приятное тепло.
— Дурак…
Он приподнялся и поцеловал каждую из причин ее беспокойства. Еще и еще.
«Ты всегда знала, что не снимешься у Мейера или Дитриха, — мелькнула на задворках сознания забавная мысль, — так чего переживать?» Олеся закрыла глаза и тихо застонала. Ее пальцы перебирали волосы на затылке Яна.
Сейчас все будет иначе, сейчас и потом.
Всю жизнь она словно мстила отцу: за слезы и синяки мамы, за других женщин. Выросла с воспоминанием о купейном вагоне, в котором Евгений Ватиск, ее отец, трахал на верхней полке миниатюрную попутчицу, учительницу из Львова, трахал полночи, думая, что его девятилетняя дочка спит. Секс, боль и разочарования — этого в их семье хватало в избытке, но делилось неравноценно. Бо́льшая часть доставалась маме. Олеся потеряла девственность в тринадцать лет, а разочаровываться не переставала до сих пор. Она неосознанно пыталась испортить свою жизнь, чтобы бросить это в лицо отцу: «Смотри, видишь, виноват только ты! Я стала тобой, папочка. Шлюхой, которая уродует все вокруг себя». Но единственной местью, которая ей удалась, стала месть самой себе.
…Ночь заструилась и сползла с окон толчками, поднятыми вздрагивающими коленями, смоляным отливом волос на ее щеке, обволакивающим предметы рассеянным лунным светом, сокращениями мышц нижней части живота.
Олеся открыла глаза.
В ванной шелестела вода. Ее киевский парень частенько напевал под душем что-то из Михаила Круга. «Ян, главное, не пой, хорошо? — подумала она, переступая через лежащие на полу джинсы и влезая в халат. — Не пой, и я отблагодарю тебя по-особому».
