Свою лепту во внешний вид Праги внесли наводнения. Спокойная на первый взгляд Влтава, широкая и покладистая в границах Старого города, на подходе к чешской столице имела непредсказуемое, сдавленное берегами течение.
Раз в год вездесущая вода вымывала первые этажи зданий, высасывала из щелей между камнями цемент, облизывала романские своды грязно-пенными языками, тянулась выше. Потом нехотя уходила.
Всякому терпению приходит конец: возвели насыпи, улицы Старого города поднялись на четыре метра, и первые этажи превратились в подвальные помещения.
Именно в такой подвал Роберт привел Стаса.
Они прошли мимо узких арочных дверей, за которыми, по словам проводника, прятались винные погреба, и спустились ниже. В конце извилисто-длинного коридора была короткая лестница, которая сбега́ла в готические арочные залы. Одну из стен пачкала белая надпись на русском: «Я иду, судия».
— Что это?
— Палиндром. — Роберт пожал плечами. — Одинаково читается с обеих сторон.
— Ага!
— Мы пришли.
Бездомный посветил мощным фонариком, пять минут назад выуженным из глубокого кармана у щиколотки. «Слепое» и сырое помещение. Почти физически ощущаемая тяжесть потолков. Как глубоко они спустились?
В картонной коробке, загодя подготовленной Робертом, нашлись пледы, спальники, свечи, бутылки с водой и кое-что съестное.
«Моя первая бездомная ночь в Праге».
Роберт зажег свечи, выключил фонарик и положил его в опустевшую коробку. В помещении было довольно чисто, пол подметен. Спальные места — пример минимализма, главный герой романа «Декоратор» Тургрима Эггена оценил бы: два прямоугольника слоистого картона. Стаса немного смущало отсутствие окон, но прейскурант обязывал.
Свечное пламя взбаламутило кромешный мрак, превратило в желтые сумерки. Низкая арка и зал за ней слились с темнотой, мутный свет исказил линии и оттенки. Если долго молчать, тишина становилась вязкой. Стасу казалось, что он сидит на дне глиняного сосуда.
Уплетая подсохший хлеб и сыр, Стас пытался устаканить свое отношение к бездомному. С одной стороны, его очаровали литературные, почти энциклопедические знания Роберта, любовь к книгам, общительность, тактичность. Время в компании проводника летело быстро (порой стремительно, как погоня за редким экземпляром). С другой стороны, все эти вопросы без ответов, смутная тревога, опасливо-извиняющийся взгляд, да и глаз… этот чертов глаз с танцующим зрачком!
— Вы работаете по контракту? — спросил Стас.
— Да, все официально.
Роберт достал еще несколько свечей, прошелся по залу, расставляя их и поднося к фитилям серебристую «Зиппо».
— Даже налоги плачу.
— Помимо зарплаты бонусы есть?
— Талоны на еду, скидки на спектакли и выставки, проездные.
— Неплохо. А лицензия?
— Раньше был нужен сертификат, потом отменили. Другие гиды… хм, нормальные… из-за этого постоянно лают.
Стас кивнул и забрал из пачки последний крекер.
Что-то привлекло его внимание. Он взял свечу, встал с пледа и направился к арке входа. Присел на корточки возле источника слабого металлического блеска.
В пыли лежал скальпель. Одноразовый хирургический нож. Блестело стальное лезвие, выглядывающее из пластиковой рукоятки с нанесенной линейкой. Находка вызвала смутный испуг. На полу рядом со скальпелем темнело несколько пятен, они могли быть чем угодно, но, судя по всему, были именно тем, о чем Стас подумал, — засохшей кровью. Кровь была и на лезвии ножа.
— Станислав, — позвал Роберт, и тот вздрогнул. — Что там?
— Кто-то выкинул скальпель.
— А.
Реакция гида не понравилась Стасу. Он посмотрел на скальпель и резко встал. Пламя колыхнулось и едва не потухло. Он вернулся на плед.
Хорошо, что Никитос и Катя не видят этого…
Мысль заискрила. Теория относительности не работала, потому что Никитос и Катя не могли быть здесь ни при каких раскладах. Он мог, а они — нет. Все происходящее с ним на протяжении года было завязано на одном кошмарном дне, часе, на одной минуте, секунде, без «хорошо» или «плохо» относительно его семьи… потому что, потому что…
Если бы не та маршрутка… Водитель заснул, всего на секунду закрыл глаза, и машину вынесло на встречку. Она проломила отбойник, водитель проснулся и попытался затормозить, но было поздно. Маршрутка слетела с трассы, прямо на его жену и сына. На приборной панели танцевал пластмассовый пес. Водитель сказал, что не понимает, почему на несколько секунд закрыл глаза, ведь был трезвым и выспавшимся. Катю отбросило в лес, а Никитос… он…
Все это Стас реконструировал в своей голове; словами, а не образами. Самая жуткая миниатюра из написанных.
Тормоза намертво схватились с асфальтом, противный скрип распугал птиц, и над подлеском взвились черные крылья. За рулем сидел немолодой, неженатый, бездетный водитель междугородней маршрутки. Ехал без пассажиров, даже снял два задних кресла, чтобы вывезти с дачи какие-то материалы.
Стас не знал, как пережить две смерти. Каждая — размером с планету, огромную опухоль. Ему было двадцать, как и Кате, девочке со двора, которую он любил с детства. В таком возрасте не думаешь о многих вещах. Гибель жены и сына — одна из них.
