А потом из отверстия над моей головой, которое я принял за вытяжную шахту, потекла кровь. Вязкие капли падали на застывшее лицо, шипели на щеке, просачивались в раззявленный рот. Горло обожгло судорогой. Боль обрела новые, физические оттенки: я почувствовал металлическую тяжесть с привкусом лимонного сока, который не давал крови свернуться, сделал сухой глоток, оцарапавший гортань, и закричал. Это был беззвучный внутренний крик, отозвавшийся во всем теле, которое просыпалось с каждой новой темно-красной каплей. По ссохшимся мышцам и размягченным костям пробежал ослепительный, режущий, жгучий импульс. Меня будто ударило черной молнией. Намертво вплавило в окаменевшую плоть болотного человека.
Капля. Еще одна. И еще. Струйка истощалась в чреве невидимого канала, каждый новый глоток приходилось ждать все дольше и дольше, он вызревал на краю отверстия, тяжелел и, казалось, замирал. Последний, этот последний… но нет, багряная бусинка срывалась с потолка и взрывалась внутри меня болью и жизнью. Мышцы сокращались, окатывая тошнотой пробуждения, кости распрямлялись и крепли, ребра громогласно трещали, плоть отслаивалась от плоти, оттаивающей, скидывающей окоченение. Наполненные мучениями толчки раздували тело. Я пил капающую с потолка склепа кровь, пока живительный ручеек не иссяк.
А когда хватило сил и дыхания, выгнулся на твердом ложе и снова закричал. На этот раз — в голос.
На то, чтобы снова научиться ходить, понадобилось несколько дней. Боль ушла раньше.
Сначала я просто лежал, поворачиваясь с одного бока на другой, медленно сгибая и разгибая ноги, поднимая к лицу тощие руки и ощупывая запавшие глазницы, в которых двигались полуслепые глаза, трогал колышек носа, тер ноющие под растрескавшимися губами клыки. Меня мучили судороги. Я слышал, как хрустят мои кости, выкашливал прилипшую к смоченной глотке пыль. Беспомощный, голодный, дрожащий в затхлом воздухе просторной могилы.
«Кто ты? — спрашивал я себя, снова и снова. — Кто, во имя любого ангела или демона, ты такой?»
Но не решался ответить.
Когда из потолочного лаза снова заструилась густая кровь, я забрался на полку и припал губами к холодному, покрытому известковой коростой камню. И лишь тогда, всосав каждую доступную языку и пальцам каплю, прохрипел:
— Кровопийца.
* * *
Кто-то поил меня, как беспомощного детеныша. Человеческая кровь вместо козьего молока. Ждал, пока я освоюсь в новом теле, расправлю и разглажу его, окрепну и начну желать большего, чем впалый сосок свода погребальной камеры.
Пять кормежек спустя за мной пришли.
Сначала я подумал, что слышу крысу. Настойчивая тварь скреблась в дверь склепа с той стороны, такая же голодная, как и я (кровь дарила контроль над голодом, силу, но не насыщала). Звуки усилились, стали подниматься, очерчивая прямоугольный контур. За дверью возился человек.
Человек, который распечатывал усыпальницу, освобождая швы от засохшей извести и глины.
Я ждал у противоположной стены между двумя полками. Слева лежал разложившийся труп, покинутый мелкими бесхребетными тварями и моей душой.
Плита тяжело поддалась.
В открывшемся проеме стоял незнакомец в черном плаще-накидке с рукавами. Глубокая тень капюшона скрывала лицо, проступающее ужасно бледными углами и пятнами. Пригнувшись, он шагнул внутрь, бросил что-то на пол, а затем медленно выпрямился.
— Одевайся, — сказал он без каких-либо эмоций.
Я подчинился.
Незнакомец снял лампаду с медного крюка, отступил назад и стал ждать. Он пришел без лампы, узкий коридор за его спиной не был освещен — значит, гость (стражник? слуга моего кормильца?) неким образом ориентировался в темноте.
Серый халат с распущенными от локтя рукавами был велик, но это мало меня волновало. Я мог и вовсе остаться нагим: чувство стыда безвозвратно ушло, как и ощущение холода.
— Мне идти следом? — Собственный голос оставался для меня чужим; между словами шелестел песок.
Незнакомец кивнул, издав тихий несдержанный смешок, развернулся, наклонил голову и нырнул в дромос. Я последовал за ним. То, что мне не пришлось пригибаться, красноречиво говорило о росте моего сопроводителя.
Так я покинул каменную утробу, родившую и взрастившую меня в неправильном послесмертии.
Долгий путь по бесчисленным потернам, галереям, тоннелям и лестничным подъемам вывел нас к окованной железом двери. Выход охранял несимпатичный субъект с огромной головой, отяжеленной выступающей вперед челюстью, и итальянским стилетом. Отблески факелов облизывали влажные стены.
— Хольц, открывай, — приказал незнакомец, и громила медлительно, словно нехотя впустил нас в угрюмое квадратное помещение, в центре которого стояли стол и два стула.
Мы были на поверхности. Я почувствовал это еще до того, как глаза обжег лунный свет, сочащийся сквозь узкое окошко. Осязаемый мрак катакомб, подземного некрополя, ветвящегося и бесконечного в воображении, остался позади.
