Стас задергался в чужих руках, просунутых ему под мышки. Кто его тащит? И куда? Мокасины оставляли в пыли борозды. Если он поднимет голову и увидит разлагающееся лицо без век и носа, с алым провалом рта, похожим на дыру от ножа в пустой жестянке, то его сердце тут же взорвется кровью.
Стас поднял голову и посмотрел.
Над ним болталось перевернутое, вспотевшее, перекошенное от напряжения лицо Роберта. Его волок проводник, волок подземными, наклоненными к аду коридорами.
— Погоди, — прохрипел Стас. — Я сам…
Роберт отпустил его.
Стас захрипел. Мертвая толстуха, которую он задушил; скальпель, капли крови на полу и стенах; подвальная сырость, в которую его пытался уволочь прикинувшийся человеком огромный паук. На Стаса посыпались обломки кошмара, и он едва не задохнулся под ними.
Единственным источником света был фонарик, который Роберт просунул в шлевку на правом плече куртки.
Сидя на пятой точке и уперев в грудь колени, Стас пытался отдышаться, словно не его только что тащили, а он тянул непосильный груз.
Бездомный присел напротив.
— Станислав, мне очень жаль… Поймите, та девушка, вы не должны были к ней подходить… Вам не угрожает опасность, он просто хочет…
Не понимая, да и не пытаясь понять, о чем говорит Роберт, Стас засветил бомжу кулаком в скулу. Особого опыта в драках он не имел (после смерти родителей тетя окружила его книгами и музеями, затенившими дворовую жизнь), но неожиданный удар в лицо всегда остается действенным средством. Особенно если подкрепить его вторым.
— Н-на, сука!
Проводник упал навзничь. Пятно света прыгнуло на потолок.
Стас наклонился над Робертом. Разжал кулаки. Гид был без сознания, на скуле зрела лиловая шишка. Черт, кажется, он перестарался. Или именно на это и рассчитывал? Стас не знал. Слишком много «не знаю» для второго дня в гребаной Праге. У него было лишь одно преимущество — ощущение превосходства, силы перед щупленьким интеллигентным Робертом, и он его использовал. Что теперь?
«Возвращайся по следам…»
Не самая плохая идея, но что делать с проводником?
«Брось его, хватай фонарик и беги».
Стас взял фонарик, посветил на левую руку, пальцы которой покрывало что-то инородное и холодное, и увидел белые лоскутки. Кусочки кожи с горла девушки-гота. Борясь с накатившей тошнотой, он выронил фонарик и стал отирать ладони о брюки.
«Тяжелый, сука, какой тяжелый». Бездомный словно состоял из больших, тесно сбитых атомов.
Они поменялись ролями. С одной оговоркой: Стас тащил его в обратную сторону. Поначалу так и было, потому что довольно скоро он заблудился, потерял следы. Господи, тут повсюду были следы.
В проходах попадались засыпанные щебнем шахты. Залы — или лучше называть их камерами? — имели десять шагов в длину и пять в ширину, он проходил их со скоростью раненного в живот бойца. Пятился задом, тянул Роберта. Спотыкался, наталкиваясь на что-то, делал передышки. Хлестал проводника по щекам, но тот не приходил в себя.
Стас остановился.
Ступени — три невысокие ступени, никакой надежды на путь к солнцу — покрывала пыль. По ней протянулись две отчетливые цепочки следов и широкая полоса, будто кого-то втащили в круглый зал. «Двое, тащили двое!» Может, Роберту кто-то помогал?
Стас ощущал чье-то бесплотное присутствие. Казалось, что ему на спину вот-вот прыгнет уродливое зубастое чудище.
— Все, хорош… — Он положил бездомного в центре зала и упер ладони в колени, накачивая в легкие воздух. Нос давно перестал дышать, забился соплями и пылью. — Эй, либо открываешь глаза и идешь своим ходом, либо…
Из низкой арки вылетело черное ребристое тело и прыгнуло Стасу в лицо.
Чисто рефлекторно он выставил между собой и раззявленной пастью левую руку, точно палку, в которой так нуждалось животное. Зубы сомкнулись на предплечье, брызнула слюна.
Стас не закричал.
Фонарик, продетый в пуговичную петлю розового пиджака, болтался вверх-вниз.
Через желейные бока пса были видны ребра, по которым змеились подкожные вены. В костяной клетке бились сердце и легкие, отделенные друг от друга серой пленкой. В шее чернели трахея и пищевод, ветвились нервные стволы и сосуды. Неправильными были и кости собаки — изогнутые прозрачные трубки, наполненные подвижным свинцом. Позвонки выглядели воспаленно-красными, а лопатки — кусками синего льда. Не просвечивалась лишь голова пса, бугристая, лоснящаяся чернотой, покрытая порезами и шрамами.
«Прямо в глаз — и до мозга», — всплыл в голове голос дворового хулигана Пашки. Пашка уверял, что однажды убил пальцем бешеную собачину, которая вцепилась ему в ногу: воткнул палец в глазное яблоко и дальше, в жировую подушку костного мозга, глубже, во влажную мякоть черепа. Иногда, видя бездомных псов, Стас вспоминал об этом совете, но никогда — черт возьми, никогда! — не думал, что ему придется совершить подобное. Попробовать совершить.
