Как глубоко вросли эти существа в историю его города, зачатого в бревенчатой крепости Вышеград, взращенного потомками княжеской четы Либуше и Пршемысла, в историю его страны? В христианское средневековье? В языческую древность?
Мать Отечества, огради, защити от…
Он видел этих необычных мертвецов, созданных одной цивилизацией и найденных другой, причем не только видел, но щупал, надрезал и вскрывал. Так отчего медлит?
Потолочные лампы сморгнули, из углов и окна бросились черные тени — и мумия на столе шевельнулась.
У Кристофа похолодели ладони, горло сжалось, а сердце зачастило. Три-четыре мгновения он не мог понять, что именно видел, с какой части трупа началось воскрешение, а потом глаза нашли источник движения.
Голова мумии. Она оставалась неподвижной, но в коричневых деснах мелко дрожали клыки.
Свой первый «фонарь» Кристоф зажег в девять лет. Поднес спичку к щели в почтовом ящике соседа и завороженно смотрел, как огонь начинает свой танец в железной коробке, идет в пляс, выбрасывает на стену свои оранжево-желтые руки, трясет густой дымной гривой. Потом были машины, тринадцать чьих-то машин, в которых попировал его друг. Кристоф наблюдал за ним, за его гипнотическими движениями из укрытий, смотрел, как он рождается и угасает, и чистая пламенная страсть наполняла его сердце. Он знал о порочности этого чувства, знал, как называют таких людей, как он, но до поры до времени ничего не мог с собой поделать. Он боготворил огонь, любил его дурманящий голос. Ему везло. Везло настолько, что казалось, будто их дружба способна на большее. Кристоф скитался по городу: квартал Йозефов, Лорета, Пражский град, садики и дворы Градчан, — искал укромные места для кратких, но пылких свиданий. Между домами таилась новизна узких проходов, один из которых однажды вывел тринадцатилетнего Кристофа в незнакомый мир, в наполненное музыкой прошлое. В костеле играл орга́н. Дворик примыкал к старой красной стене, у которой высокой горкой были свалены пустые картонные коробки, целые и смятые, а также деревянные ящики. Прекрасная еда для его друга! Кристоф испугался, хотел вернуться, но друг уговорил его…
В том пожаре едва не погиб человек.
И тогда Кристоф испугался по-настоящему.
Почти тридцать лет он не виделся со своим другом — не так, как хотел бы.
Кристоф смотрел на клыки трупа, которые вибрировали, точно скрученные в узел вены. Или это ему кажется? Если сфокусировать взгляд, на секунду-другую усмирить хмель, то челюсти мертвеца станут неподвижными…
Но как объяснить другое? С языка и клыка исчез кровавый подтек, исчезла его, Кристофа, кровь.
Он до тошноты испугался, что тела в прозекторской шевельнутся по-настоящему. Оживут.
Что, во имя всех пражских святых, здесь происходит?
Кристоф уже не чувствовал себя пьяным. Напуганным до полусмерти и решительным в этом войлочном ужасе, но не пьяным.
Пришло время познакомить мертвецов с его старым другом. Что, если на этот раз их любовь спасет мир?
Кристоф вытянул пробку из взятой в лабораторном шкафу бутылки и плеснул содержимое на лицо и в грудную клетку скелета. Достал из кармана зажигалку, откинул крышку, чиркнул колесиком о кремень.
Поднес к телу.
В его воображении рот мумии перекосился от беззвучного вопля, длинные острые клыки разомкнулись, сухие глаза наполнились тупой звериной болью, останки содрогнулись, истаявшая кожа треснула, и руки, уложенные вдоль бортов стола, поднялись в вентилируемый воздух.
В реальности мертвец вспыхнул. Бензол загорелся ярким коптящим пламенем, которое быстро росло. Друг Кристофа заплясал на секционном столе. Он радостно трещал, уверяя, что никто не посмеет обидеть Кристофа. Никто!
Патологоанатом шагнул к уложенным на пленку телам и вылил остатки бензола. Затем принялся кидать на мертвецов полотенца, тряпки и халаты. Датчики пожарной сигнализации он отключил три часа назад.
Воздух помещения превратился в обжигающий кисель.
Они радовались — человек и огонь, прыгали, кричали и клялись друг другу в вечной любви.
Горящая мумия покрылась пузырящейся коркой. Несколько ярких плевков достигли пола, и на облитом бензолом трупе занялось пламя. Чернели и съеживались полотенца. Огонь бежал по пергаменту кожи. Лица мумий ворочались и пузырились.
Они просто горели, никакой смертельной агонии, ни единой попытки встать — огненные рулоны, искрящая ветошь. Они стали огнем.
Лицо Кристофа покрывал жар поцелуев. У него пересохло во рту — не от страха, от радости встречи. Он метнул пустую склянку в стену и нашарил пальцами ручку двери в лабораторию.
Древний прах, пламя и несколько капель шипящей крови. Идеальная совместимость.
Ян вел «опель» по трассе, давя колесами тощие тени грабов и буков, затем свернул к заправочной станции.
Олеся подняла голову с изголовья кресла, темные ресницы, еще мгновение назад лежавшие на щеках, вспорхнули. Ее профиль увлек Яна: было в нем что-то чеканное, задумчиво-золотистое.
— Опять? — спросила Олеся, наблюдая за ним краем глаза. — Чувствуешь, как он злится? Хочешь меня ударить?
