— «Огромная скульптура похожа на даму с таящей загадку улыбкой, причесанную по законам моды того времени», — прочел он на итальянском и задохнулся восторгом: это же первое с античных времен литературное изображение Большого сфинкса в Гизе!
Ошалелыми глазами в который раз осмотрел сокровища: горы книг, их неровные стопки, в переплетах и без, не умолкающие в глубине завалов. Он слышал их перешептывание, обрывки тайн. Еврипид и Эсхил, Полидор и Леленд, Псалтырь Давида, Плутарх в переводе Томаса Норта, собрание сочинений «удивительного доктора» Роджера, «Химический театр» Элайаса Ашмола, «Жизнь» Вильяма Лилли, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса, напечатанный в мадридской домашней типографии…
Роберт брал новый том, дарил ему немного тепла и относил к стене, брал и относил. Примерялся, выравнивал, возводил.
Когда будет время и если хватит храбрости подняться на поверхность, он вернется в эту комнату с полными пакетами и займется реставрацией. Сделает новые обложки, укрепит переплеты, восстановит страницы, подкрасит обрезы.
Он зажег свечи, хотя неплохо видел в темноте.
«Книга войн» Леонгарда Фронспергера, с гравюрами и раскладными офортами, буквицами и концовками. «История церковных деятелей», венецианская книгопечать. Альбом гравюр «Святые отшельники-проповедники». Мемуары мессира Пьера де Бурдейля. Собрание пьес Шекспира, первое издание, девятьсот страниц…
Благословенную вечность спустя он закончил задуманное.
Роберт осмотрел дело своих рук и остался доволен.
Он взобрался на трон из книг, открыл «Полное описание Египта» Вацлава Матея Крамериуса и погрузился в чтение.
Такси остановилось, и Олеся вышла у мэрии.
Прогулялась мимо бронзового Козака Рога, основателя города, сошедшего с непропорционального коня на железорудную глыбу, к объекту насмешек кривожан — цветочным часам, якобы самым большим в Европе, а то и в мире. От скопления цветочных горшков, которые поливал встроенный в минутную стрелку дождеватель, она направилась в парк, к стройной георгиевской колокольне.
Улицы города сменили названия, исчезли с пьедесталов привычные Ленины, подвинулись стелы. Глаза натыкались на таблички с новыми героями, радовались обилию знакомых каштанов, узнавали погребки во дворах хрущевок, торчащие из земли трубы вентиляции. Полицейские щеголяли в новой красивой форме, в витринах и окнах отражалась осень.
Заскочив в маршрутку, Олеся доехала до центра. Прошлась по любимому проспекту Карла Маркса («Еще не переименовали?») к танку Т-34 на площади Освобождения. В переходах играли музыканты, двери кафе были открыты, на берегу реки Саксагань высился памятник-бюст Александру Полю («Мам, а как полю можно памятник поставить?»), нашедшему для города железную руду.
Никаких острых скатов черепичных и сланцевых крыш, тяжелых навесных фонарей в кривых расщелинах улиц, каменных королей с узорными жезлами, ликов святых и бесов, русалок и фавнов, орлов и львов, драконов и крокодилов, рыб и медуз, притаившихся над головами неспешных прохожих на колоннах, эркерах, козырьках, карнизах, в нишах и складках зданий. Никакого желтоватого камня башен и соборов, медных церковных шлемов и флюгеров, архангелов и мадонн. Никакой шахматной брусчатки тротуаров. Никакой Праги.
Увидела издалека кинотеатр «Олимп». Стремительно забилось сердце. Кинотеатр выглядел знакомым и небезопасным. Олеся отвернулась и, опустив голову, ускорила шаг. Не хотела тревожить самых близких мертвецов: «Олимп», бегущую вдоль больницы «Тысячка» реку, супермаркет и строительный магазин, выросшие на месте живописного кладбища, в земле которого, по словам соседа, некогда лежали гробы со скелетами без голов.
Во дворе гнила пожухшая листва. У подъездов скучали старые скамейки. Домофонный чип, больше четырех лет провалявшийся, как и другие сувениры с родины, в чемодане со сломанным колесиком, открыл подъездную дверь.
Ян хотел поехать с ней, познакомиться с ее родителями, но Олеся отговорила. Нашла россыпь причин, главной из которых был Томаш, утаив одну-единственную: она стеснялась криворожского дома.
Открыла дверь и вошла в квартиру. Она ждала щемящего чувства ностальгии, потертой грусти, но ощутила лишь тревогу, необъяснимый страх. Будто снова стояла на табуретке перед навесным замком, который не хотел открываться, — маленькая, слабая, беззащитная.
— Мам, — позвала Олеся.
Никто не ответил.
Она подумала о Яне. Может, зря поехала одна? Терпеливый, добрый, заботливый Ян стоял бы сейчас рядом, и звук крошащегося под обоями клея не казался бы таким пугающим.
Все было бы по-другому.
Не было бы этой копошащейся тишины, и теней-пролежней в углах, и покалывания в кончиках пальцев.
Олеся разулась и прошла в гостиную.
