Вечером мужчина в розовом пиджаке и вязаной оранжевой шапке пересек условную границу польского города Ополе и двинулся дальше. О своем местоположении он ничего не знал, все, что у него было, — направление. На плече человека висела старая кожаная сумка.
В блокноте оставалось два чистых листа. Мужчина остановился, присел у земляничного дерева и стал писать:
«Я снова заглядывал в магический шар. И увидел чужое будущее. Олеси и Яна.
Хотел бы я сказать, что у них все будет хорошо, но не могу. Не все. Но сыну Яна сделают операцию по пересадке костного мозга, а Олеся родит чудного малыша, светловолосого Иржи.
Думаю, этого достаточно, чтобы сочинить свой счастливый финал. А еще вы должны помнить, что черный кристалл порой ошибается. Верьте в это, как верю я. Потому что не хочу однажды вернуться в разрушенную, объятую пожарами Прагу, по улицам которой рыскают демонические создания.
Ах да, забыл представиться. Стас Карминов. Можете звать меня Клиент. Или Турист. Или как-то еще. Неважно. Важно лишь то, что я возвращаюсь домой, к своей семье…»
Стас шел на северо-восток. Параллельно железным дорогам и автомобильным магистралям, но всегда немного поодаль, держась безлюдья лесов, полей и речных берегов. Иногда ему казалось, что он по-прежнему в Праге, что город не отпускает его. Поверх опахальных движений веток и змеиной юркости воды наслаивались картинки городского праздника. В Златой Праге была зима, наступило Рождество. То Рождество, которое они мечтали увидеть с Катей.
Снежные шапки на театральных, украшенных бадьями с геранью фонарях. Солнечные блики в мансардных окнах. Вспухшие от снега раструбы водосточных труб. Тряский цокот копыт и разодетые в голубое лошади. Аппетитное ярмарочное веселье, вертепные рождественские рынки — «Ваночные трхи». Теремки с трдельниками, жареными шпикачками, каштанами. Запахи гвоздики, миндаля, пряностей, горячий пар над стаканчиками с глинтвейном. Гудящее, булькающее, жужжащее окружение. Огромная ель. И много-много снега, юрких и колких снежинок, крахмальная крупа, поволока из синего морозного дымка…
Тропинка долго бежала средь бурых полей, затем прижалась правым краем к лесу. Дубовые кроны терялись в седом мареве. Стас обошел песчаный оползень, углубился в подлесок, проходной и замогильно тихий, но стежка снова вильнула. В тумане проступили очертания скромной постройки.
За домиком тянулась железнодорожная колея — Стас различил во мгле красный глаз семафора. Светло-синяя коробка, каменный фундамент, острая крыша. Хибара станционного смотрителя? Стас направился к дому, он был голоден. Сколько суток не ел ничего, кроме яблок? Трое? Четверо?
Он постучал в деревянную дверь, подождал и постучал вновь. Оценивающе осмотрел себя: на месте хозяина он бы встретил такого гостя двустволкой в грудь. «Скоро, если не повезет, встретят на границе — автоматом». Паспорт остался в гостинице, телефон и деньги — в камере хранения Главного вокзала Праги, но Стасу даже не пришло в голову вернуться за ними. Выбравшись из котлована, он сразу направился домой.
Он заметил дверной молоточек в форме барашка с человеческим лицом и постучал им по металлической пластине. Не услышав шагов, нажал на ручку. Дверь открылась.
Стас ступил в тамбур, узкий проход к следующей двери. Осмотрелся. Сапоги, ботинки, охотничья куртка на вешалке, треснувшее зеркало, под ним — тумбочка с сотовым телефоном, коробкой патронов и медью монет, притулившееся в углу ружье.
Через минуту он закрыл за собой дверь и, не оглядываясь, пошел в сторону железнодорожной колеи. Зашагал вдоль рельсов.
В кармане розового пиджака лежал чужой мобильный.
Украв телефон, Стас испытал лишь отголосок стыда; но чувства просыпались, и это было хорошо. Он подумал, что еще недостаточно возвратился, чтобы не скрываться от людей, чтобы воспользоваться машиной. Об угоне не могло быть и речи: он не дружил с автомобилями, даже на извлеченный из-под капота аккумулятор смотрел как на опасного зверя.
К тому же воровство можно было назвать по-другому. Например, обменом. На тумбочке в домике станционного смотрителя Стас оставил магический шар, через который почти пять столетий назад демон Ариэль перебрался в душу авантюриста Эдварда Келли.
Сгустились сумерки.
Чем дальше он отходил от Праги, тем быстрее затягивались раны, оставленные зубами призрачного пса. Боль ушла, остался щекотный зуд.
Стас глянул вверх и увидел луну в прозрачной паутине облаков. Бледный, трагичный, истаявший леденец.
В полукилометре от другой железнодорожной станции Стас сделал короткую передышку. Остановился в ложбинке между рельсами, которые еще подрагивали от недавнего состава, снял очки и положил на холодную дрожащую сталь.
Круглые черные стекла не отражали лунный свет: ни блика, ни перелива. Стас несколько секунд смотрел на них, потом мотнул головой и спустился по насыпи.
Он достал украденный телефон и набрал номер Кати. Гудки тянулись струнами, блестящими, жаркими.
— Да? — спросила она.
На заднем фоне звучал голос Никитоса:
— Мам, хто это? Хто? Па?
