— А вы не боитесь, что они доберутся до нас и в Кракове? И вообще — где угодно? Возможно, это разветвленная организация, ведь нищие и всякие там деклассированные элементы — они есть везде!
— Нет. У меня есть ощущение, что эта организация вся сконцентрирована в Москве. Подземный город — их мир. Для них нет смысла выбираться за пределы. Даже если мы просто уедем в какой-нибудь другой город… Например — Ленинград.
Санкт-Петербург по-новому…
— Но они же хотят заставить нас замолчать! Они могут быть сконцентрированными в Москве, но поедут хоть в Рио-де-Жанейро, чтобы поубивать нас!
— Логично… К сожалению. Ну, не знаю тогда! Надо дождаться Вениамина. Утро вечера мудренее. Но все же — как это ужасно и смешно, что мы все мним себя порядочными людьми и со снисходительным презрением глядим на них, на «падших», хотя на самом-то деле мы являемся для «падших» рабочим скотом, дойными коровами… Мы, налогоплательщики и производители материальных благ! Правда, мне должно быть не так обидно, как другим. Я произвожу блага духовные. А духовные блага их не слишком интересуют. У них свое понятие о духовном, совершенно отличное от нашего. Ладно, спать! Живо в постель, посуду я помою.
Я попыталась вяло воспротивиться, но потом с удовольствием покорилась: я действительно страшно устала, я просто с ног валилась… И я с наслаждением нырнула в постель. В сон.
Чьи-то крылья хлопают надо мной…
Или — это где-то хлопает дверь?!
Какой-то навязчивый звук…
Уйди, противный… Спать мешаешь!
Чьи-то крылья…
В комнате очень темно. Непривычно темно! Словно погасли разом все уличные фонари, словно не было света витрин и рекламных щитов.
В комнате темно…
Жарко…
Душно…
Страшно…
И очень хочется пить. Горло саднит, съеденные оладьи комом в желудке. Меня нельзя подпускать к плите… Наверное, Ольга и Юзеф тоже страдают теперь несварением желудка.
Пить…
Надо встать и пройти на кухню.
В холодильнике — кувшин с апельсиновым соком.
Я поднялась и пошла.
Тьма…
Жара…
Тяжесть в ногах…
Коридор — нескончаемо-длинный!
Вот кухня наконец, дверца холодильника, белая и блестящая, словно лед, вот сейчас я напьюсь, я тяну за ручку дверцы, дверца тяжелая, каменная, высечена из камня, из ледяного белого мрамора, но наконец она подается, мне удается открыть, я заглядываю в холодильник…
На средней полке, на большом блюде лежит голова Веника!
Светлые волосы намокли от крови. Лица не видно, голова повернута ко мне правым ухом — тем, в котором жемчужная сережка! Кровь…
Очень много крови.
Блюдо полно яркой алой кровью.
Кровь переливается через край блюда, капает на дно холодильника, течет на пол…
На полу, возле холодильника — лужа крови.
Я стою в этой луже босыми ногами!
Я пытаюсь отойти — и не могу!
Мои ноги — словно в стремительно густеющем цементе…
Крылья…
Крылья хлопают надо мной…
Какой-то навязчивый звук…
Нарастающий гул…
Я оборачиваюсь к окну.
Окно открыто, тьма за окном — непроницаемая, вязкая, густая, как кровь — колышется, вздувается и начинает медленно переливаться через подоконник.
Тьма заливает кухню…
Сейчас она дойдет мне до горла и я захлебнусь.
Надо закричать. Да, сейчас я закричу, я больше не могу сдерживаться, я должна закричать!
Не получается…
Не хватает воздуха…
Я кричу — беззвучно, как рыба…
Что толку от беззвучного крика? Я напрягаюсь из последних сил и…
О, чудо! О, радость! Крик — живой, звонкий, НАСТОЯЩИЙ крик вырывается у меня из горла, взрывает тишину, темноту…
…И разбивает мой сон на тысячи осколков!
Я сижу на постели, вся в поту от пережитого ужаса, выпучив глаза в темноту ( которая — совсем не тьма из сна, а нормальная темнота комнаты в городском доме, темнота, пульсирующая серым светом фонарей ) и верещу, как героиня американского ужастика!
Я всегда удивлялась — чего это американки в кино так орут? Чуть что — сразу вопить! Мне это казалось неестественным… Доказательством несдержанности и дурного воспитания американских женщин.
Теперь я сижу в постели и визжу всего лишь из-за того, что мне приснился страшный сон! Визжу — и не могу остановиться!
— Настя! Настя! Что с вами? Что случилось?
Юзеф…
В тех же брюках и свитере, только шейного платка нет.
Не ложился? Или — лег прямо в одежде?
Он сидит на моей постели, обнимает меня, а я плачу, плачу, плачу, прижимаясь лицом к его груди, к его грубому свитеру. Я задыхаюсь. Меня трясет. Я хочу стать маленькой, совсем маленькой и незаметной… и чтобы он всегда вот так обнимал меня и никогда, никогда не разжимал объятий!
Юзеф гладит меня по волосам. Потом — его пальцы забираются в волосы, мягко массируют затылок, мне становится хорошо, я чувствую, как тело расслабляется, раскручивается та тугая пружина внутри меня, тепло приливает к рукам, к ногам… Я готова заснуть… Но только пусть он будет рядом!
Пусть он не уходит никуда…
В дверях появляется Ольга. Бледная. Глаза — на пол лица. Я разбудила ее своим визгом.
Вот сейчас Юзеф оставит меня и пойдет к ней, баюкать ее, утешать, заново укладывать…
И я не верю своим ушам, когда слышу, как Юзеф говорит Ольге беспрекословно и жестко:
— Уйди и закрой дверь. Насте приснился страшный сон…
