«Всё же пока не буду накладывать на него ошейник, проявлю к нему уважение, пусть это будет как дань памяти моему предшественнику», — решил я для себя. Обратившись к камердинеру, произнёс:
— Скажи мне, Гаврила Гаврилович, — сказал я, не поворачиваясь к нему лицом, — Георгий Александрович проснулся?
— Не могу… знать, Сергей Александрович, — поспешно и чуть сбиваясь, проговорил он. — Его Императорское Высочество вчера вернулись поздно и были серьёзны и сосредоточены. До самого рассвета горел у них свет в покоях, а под утро они позвали дежурного лакея и стали расспрашивать о жизни в Николаевском дворце, но быстро ему прискучило общение, и он попросил подать кофе и выпечку.
Я развернулся к нему и, подойдя к столу, отхлебнул уже чуть остывшего отвара. «Ну вот, уже гораздо приличнее напиток, надо познакомиться с составителем сего чая», — подумал я. И, сев в кресло у чайного столика, жестом указал Гавриле присесть рядом.
Тот спокойно и как-то привычно для себя и даже с некоторой радостью примостился и молча стал ждать, когда его начальник решит продолжить.
«А ведь он волнуется за меня», — с некоторым удивлением понял я.
Мой предшественник был дружен со своим комнатным слугой. До панибратства дело, конечно, не доходило, но некая семейная интимность была. А связано это было, прежде всего, с болезнью Сергея Александровича; он из-за неё иногда даже был не в силах встать с туалетного кресла, так его донимали боли в спине. Ему, брату Императора, приходилось звать Гаврилу, чтобы тот помог в этой ситуации. А Гаврила помогал, делал это ласково, тактично и сочувственно.
А сейчас, когда его господин неизвестным образом излечился, камердинер стал заброшен и будто бы отдалён от близкого человека, с которым, надо признать, много пережил. Одно путешествие на Святую Землю чего стоило.
И, конечно, он отчитывался перед императорской канцелярией о том, что говорил и делал его начальник, но всегда старался не слишком усердствовать.
Однако после того происшествия в поезде из Санкт-Петербурга в Москву Сергея Александровича будто подменили.
А сегодня утром, когда ему подали его любимый кофе, он посмотрел так, что всё естество Гаврилы покрылось изморозью страха.
«Убери эту дрянь и больше не приноси её в мой кабинет», — сказал он. А после секунды задумчивости приказал подать травяной чай — любой.
И это стало последней каплей. Гаврила понял, что это абсолютно другой человек (человек ли?). Его господин не переносил травяные чаи. Его в детстве ими только и поили, и поили много, ведь рос он хлипким и болезненным, в отличие от своих братьев. После смерти матери, Марии Александровны, он приказал, чтобы никаких травяных чаёв больше не было рядом с ним.
И когда сегодня он попросил то, чего раньше на дух не переносил, Гаврила всё понял и испугался не на шутку. А потом он обнял его за плечи, и такое облегчение коснулось старого слуги, что будто Господь откликнулся на его молитвы.
Пожилой камердинер понял: его хозяин попросту повзрослел.
— Гаврила Гаврилович, мне хочется тебя как-то утешить, а то раньше, пока меня мучила моя слабость, ты был всегда подле меня и помогал мне в немощи моей, — сказал я.
И когда я буквально на секунду взял паузу, тут же слуга открыл было рот, чтобы возразить, но был остановлен моим жестом.
— Не спеши. Тогда я одаривал тебя безделушками, и ты принимал. А сейчас хочу сделать по-другому.
_______________________________________________________________________________________________________
Дорогие мои читатели! Мне очень требуется обратная связь, напишите какой-нибудь отзыв, хоть смайлик — даже такой мизер очень важен.
А если поставите лайк, то это просто праздник!
— Убили! Убили!! — голосила здоровая мещанского вида бабища.
Кричала на одной ноте, монотонно, и чувствовалось, что дело для неё привычное и любимое. Рядом сидели какие-то сморщенные старички, одетые в явно старые, но достаточно чистые лохмотья. А в углу, это же приёмной, на какой-то дерюге, лежал мужик с перевязанной кровавой тряпкой головой. Был он в ямщицком тулупе, на ногах огромные сапожищи, и было непонятно, живой ли он или уже отошёл.
А тётка продолжала голосить, и её совсем не смущало, что никто ни обращает на неё внимание и не прибегает на её крики.
В частной приёмной у городского врача и не такое бывает.
Когда в приёмной появился доктор, было неясно, он возник как тень — тихо и скромно. Всё же голос этой крикливой бабищи рассеивал внимание и начал ввинчиваться в голову, словно зубная боль.
У доктора был в руках стакан с водой, из которого он спокойно набрал в рот воды, и, подойдя к голосящей бабище, выплюнул мелкой дисперсией ей в лицо.
Эффект был моментальный, женщина замолчала на полуслове, и в полном изумлении глядя на виновника внезапной сырости на лице.
— Милочка, что вы так кричите? — спокойно проговорил доктор. — Вы мешаете мне принимать больных. С вашим Захаром всё хорошо. Отлежится денёк, попьёт микстуру и побежит дальше сеять разумное, доброе, вечное... ну или чем он у вас занимался?
— Захорка-то? Так золотарём, значица, у Никитских трудился...
