Попробуем разобраться, откуда возникло это постоянное чувство собственной ничтожности у пациента. Частично оно выросло из чувства вины перед отцом. Безуспешные попытки добиться его любви стали семенем недоверия к себе. Безусловно, в той ночной сцене маленький «Т» хотел бы оказаться на месте родителя. Испытанное удовольствие от наблюдения за ночной сценой только укрепили желание стать таким, как отец. Стать отцом. Судя по эпизоду с наказанием в конюшне и возбуждении от вида избиваемой матери, «Т» сохранил идентификацию с отцом. Это значит, что постоянная критика себя, это и критика отца. Это он оказался слабым, это он не смог удержать няню дома, и вообще, уступил власть в семье. Но и это еще не все. Ночная сцена породила сильнейший страх перед родителем. Страх перерос в постоянную боязнь мести. Любой неверный шаг «Т» мог вызвать ответную ярость. Робость в отношении отца стала впоследствии трусостью в отношении всех заместителей отца: учителей, старших сильных мальчиков и т. д. А если ночная сцена носила реальный садистский характер? Тогда возникший страх еще более понятен! (Кстати, тогда избиение лягушек – это не только акт мести исчезнувшей няне, но и просто воспроизведение доставившей удовольствие первосцены). «Т» уверил меня, что согласен с моим анализом. Но он не понимает, как вырваться из этой ситуации. Как перестать быть ничтожеством, вечным трусливым мальчиком? Далее он много говорил о жажде возрождения, о личной революции. Заканчивалось возрождение многочисленными актами мести бывшим и новым врагам. На вопрос, каким он себя видит после этой революции и возрождения, «Т» снова нарисовал героизированную фигуру отца. Итак, мы видим, что возрождение тоже связано с желанием занять место отца. Все дороги ведут в Рим! Все желания пациента возвращаются к «первосцене»!
Я спросил «Т», видит ли он еще кошмары? Он сказал, что они никуда не делись. Зато в преследующем сне появились новые детали. Окно распахивалось от порыва ветра. В спальню врывался вихрь снежинок. Волки смотрели на него из-за пелены снегопада. Через какое-то время на горизонте забрезжила заря.
Видимо «Т» уснул с мечтами о своем возрождении, отсюда и свет нового дня.
26
Я не верил своим глазам. Передо мной вместо дерзкой, энергичной Авроры стояла ее вялая, бледная копия. На ней мешком висело серое, мышиное платье сиротского покроя. На ногах вместо щеголеватых лайковых туфелек, грубые башмаки. На лице растерянность. Потухла моя Аврора. За ней стояла мордастая тетка в странной форменной одежде то ли медсестры, то ли надзирательницы. Мое наигранное приветствие осталось безответным. Тетка грубо подтолкнула баронессу к двери доктора. Точно надзирательница.
На улицу я вышел в совершенно подавленном состоянии. Увиденная картина доставила мне чуть ли не физическую боль. Я не ожидал от себя такой сильной реакции. Кто мне эта девушка? Приятельница, которую я видел всего несколько раз. И все же я был в отчаянии. Кокаин бы не помешал. Да черт с ним, с кокаином. Что мне делать? А что я могу сделать? Что? Ничего тут не поделаешь. Старый барон в гневе наказал свою дочь. Он вправе это сделать. Что я могу? Мне дали задание, надо идти выполнять. Идти к Троцкому. Говорить, что я готов сотрудничать. Задание ясное, хоть и подлое. Надо выпить и двинуться. Пивная рядом. Я зашагал к своему любимому средству от забот.
Нет, черт подери! Скорее всего, я ее больше не увижу! Так нельзя. Я должен ее увидеть. Назад я уже бежал. Угол соседнего дома через дорогу – хороший наблюдательный пункт.
Они вышли, не побывав у доктора и пятнадцати минут. Отказалась от лечения! – кольнула меня догадка. Старый барон посчитал, что Фрейд не помог решить проблемы с дочерью. На Аврору было больно смотреть. Поникшая фигура, как будто злой вампир выпил из нее все соки. Она шла как-то механически, словно кукла. Выше по улице их ждал нелепый старомодный шарабан. Ее увозят! Ее увозят, и я не буду знать куда! Я оглянулся, вокруг не было ни одной пролетки. Вот они уже садятся! Отчаяние охватило меня. Вот уже послышалось цоканье копыт по мостовой. Я заметался в панике, даже не пытаясь прятаться. И тут я увидел его. Он стоял в трех домах ниже по Бергассе и во все глаза смотрел на меня из-за угла. Это была явная слежка. Плевать. Главное, что за ним маячили две лошадиных головы! Я кинулся к нему. Сначала он замер и глядел на меня со смесью страха и … торжества. Да, торжества. Потом суетливо пытался залезть в пролетку, но было поздно: я вскочил в кабину почти вместе с ним.
– Я знаю вас, – заговорил я, запыхавшись, – вы – пациент доктора Фрейда, «С», паранойя. Надо догнать вон тот шарабан. Это в ваших интересах. Понимаете.
– Ага! Я знал! Я знал, что вокруг меня плетется интрига! А доктор мне не верил!
Глаза его были безумны, взгляд торжествующий. Человек только что убедился в собственной правоте. Надо было ковать железо, пока оно горячо.
– Трогайте и не упускайте шарабан! Расскажу все по дороге.
Наша пролетка сорвалась с места. Я начал врать.
