– Боже, что ты делаешь, оглашенный?!– вскричал вернувшийся шпик.
Я повернулся на крик вместе с тряпкой.
– Не подходи ко мне, – заверещал Евстратий, – не дай бог пинджак загубишь, ирод. Еле пятно оттер.
Затем он немного успокоился. Осторожно, двумя пальцами взял донос и стал его читать. Потянулся за стаканом. Я опередил его:
– Позвольте, чайку добавлю, а то он остыл наверно. Может, вам сахару?
И не дожидаясь ответа, кинул пару кусков. Затем старательно размешал и с поклоном подал. Евстратий принял поклон и стакан как должное. Я стал ждать. Главное, чтобы он не выпроводил меня на улицу, раньше, чем подействует снотворное.
– Это никуда не годиться. Надо переписать.
Я беспрекословно согласился. Достал новый лист бумаги, поковырялся в остатках чернил и приступил. Даже в гимназии я выводил буквы с меньшим тщанием.
– Ну, что вы там копаетесь? Объект «А» вышел из пункта «Б»… Это же элементарно, – торопил меня Евстратий, позевывая.
«Анна Григорьевна Заречная за завтраком, отпивая кофий, сказала…» – неторопливо писал я и нетерпеливо следил за уже осоловевшим шпиком.
– Так, все, завтра принесете.
– Где же я буду писать донесение, прямо у товарищей под носом? Подождите, пожалуйста, осталось немного.
«Тем временем, надев светлое шифоновое платье…» – я продолжал упражняться в каллиграфии, думая про себя: «Какое это занудство – писательство. Это, наверно, и характер надо иметь соответствующий – занудный. Не даром говорят, что Толстой…» Тут послышался легкий храп. Я поднял голову от бумаги. Туша агента расползлась на стуле, голова его склонилась на грудь, на дорогой пиджак стекала ленивая слюна. На всякий случай я подождал еще пару минут. После паузы я занялся обстоятельным осмотром ящиков стола. В верхнем ящике не было ничего интересного: газета союза Михаила-архангела «Слово и дело», листок с последней речью Маркова-второго в ГосДуме и прочая макулатура. В среднем ящике уже было теплее: недоконченное донесение, в котором описывалась вербовка члена подпольной группы. Так, так! Новому агенту дана кличка «Идиот». Он – источник финансов группы, имеет выход на Тр-кого. Стоп. Это же я. «Идиот»?! Какой же вы хам, Евстратий. Может, вас фотоаппаратом по голове приложить? Покойники очень вежливы.
Тут же валялись телеграммы. Первая: «Цирк выехал Два акробата дрессировщица Встречайте» Вторая: « Одессит обещал снять банк» Я сунул бумаги себе в карман и перешел к третьему ящику. Третий ящик разочаровал, в нем лежали одни фотопринадлежности. Моего отпечатанного признания нигде не было. Наверное, самые важные бумаги он держит при себе. Со смесью страха и отвращения я проверил карманы шпика. Извлеченные сокровища не стоили затраченных усилий. Кроме револьвера я вытащил грязный носовой платок, сургуч от пивной бутылки, испорченный бланк телеграммы и открытку с полуголой красоткой. Во время обыска туша шпика один раз поменяла позу, издала какой-то хрюкающий звук, но в сознание не пришла. Посему я решил не пороть горячку, успокоиться и осмотреться. Где-то же Евстратий прячет мое признание. Подошел к чайнику долить горячей воды, вокруг керосинки красовалось недельное скопление грязных чашек и тарелок, остатки еды. На отдельном блюде восседала завернутая в бумагу рулька. Засаленный листок показался мне знакомым. Это и было мое признание.
Я покинул логово Евстратия, прихватив бумаги и револьвер. Оскорбительное неуважение к моей персоне слегка омрачило торжество победы. «Ничего. Посмотрим, кто будет чувствовать себя идиотом завтра утром». В ближайшем сквере я торжественно предал огню свой донос и признание. Меня так и подмывало исполнить при этом победный танец молодого индейского воина, который добыл свой первый скальп.
Домой я возвращался с гордо поднятой головой и восставшей из пепла репутацией. Более того, я заметил, что стал каким-то дерзким: дважды не уступал дорогу, прохожим мужского пола смотрел прямо в глаза. Видимо, ничто так не преображает человека, как наличие пистолета в кармане. Я шел и представлял себе, как выдерживаю дуэль взглядов с Кобой, а затем медленно целю ему в лоб. «В руке не дрогнул пистолет…» Анна поражена, смотрит на меня с восхищением и страхом, но я не удостаиваю ее вниманием. Поздно, Анна Григорьевна, я сегодня не такой как вчера.
Впрочем, когда я пришел домой, перемен во мне никто не заметил.
– Вы в своем репертуаре, опять шлялись где-то, – вместо приветствия сказала Анна.
– Горбатого могила исправит, – поддакнул Коба.
– Вы для нашего дела все равно, что пустое место.
Анна была явно не в духе. Она продолжала, все более раздражаясь.
– Вы о чем-нибудь договорились с Троцким?
– Да, как вы и сказали, я согласился на его предложение следить за вами. Кстати, он готов напечатать статью по национальному вопросу. Это, конечно, не место в редакции газеты, но уже что-то. Хотя, возможно, это для усыпления вашей бдительности.
– Иуда. Прихлопну. Мокрое место останется. Всэх, кто не с нами, прихлопну! – и Коба показал, как это сделает, крепко ударив по столу.
