Несмотря на то, что подготовились мы идеально, тревога овладела мной, когда мы достигли клиники. Причем я не мог понять источник тревоги. То ли я боялся не попасть внутрь, то ли наоборот, именно попасть туда! Я боялся и провала операции и самой операции. Но проявить малодушие на глазах у Шандора я не мог. Тем более мой соучастник, чем ближе мы приближались, тем более воодушевлялся. Я же с приближением все больше и больше нервничал. Когда мы вышли из пролетки, играть нам было уже ничего не надо. К воротам подошли: пышущий здоровьем и благоразумием адвокат и абсолютно больной неврастеник с безумием в глазах. Мой адвокат потребовал немедленной встречи с главным врачом клиники. Он потрясал состряпанными мной бумагами и выглядел очень убедительно. Я, на всякий случай, пустил слюну и сделал со свиньей тур вальса. Охранник ушел в свою стеклянную будку, щелкнул тумблером и что-то проорал трубку. Ого, клиника оснащена по последнему слову техники: электричество, аппарат Белла! Вернувшись, он сказал, что профессор не принимает, и что мы можем обратиться в другую клинику. Мест нет. Не успел я расстроиться, как Шандор разразился гневной речью. Он угрожал адскими муками и светским скандалом. Обещал пойти в суд, в газеты и даже в парламент. Он намекал, что моя семья настолько богата и влиятельна, что клинику закроют, если мне не найдется в ней место. В заключение он заявил, что просто не уйдет отсюда, пока его не примут. Впечатленный охранник вернулся в будку к аппарату связи. Через десять долгих минут к нам подошла медсестра. Она была почти вылитая копия той, что конвоировала Аврору. Тоже бульдожье лицо и тупой равнодушный взгляд. Мы последовали за ней.
Через несколько минут аллея свернула, и нам открылся вид на широкую, залитую солнцем лужайку с особняком в стиле ампир. Особняк совсем не походил на тюрьму для умалишенных, какую я себе нарисовал в уме. Никаких решеток на окнах. И все же именно здесь держат в заточении мою Аврору. В прочем, может и не в заточении: несколько пациентов в халатах бродили среди клумб или сидели на скамейках. Я стал напряженно вглядываться в их фигуры, надеясь увидеть знакомые черты. Тщетно. Тогда я перенес все свое внимание на здание, пытаясь угадать, где ее содержат. Вряд ли на первом этаже, там обычно залы. Большие окна были частью распахнуты. На втором этаже окон было больше, они были наглухо закрыты и все зашторены. Может быть, это кабинеты или палаты. На третьем этаже, под самой крышей, было всего пять полукруглых маленьких окон, наглухо закрашенных. Скорее всего, там складские помещения. Пока мы шли, Шандор, не переставая, восхищался парком, цветами, особняком. Но даже он умолк, когда мы подошли к двери клиники. Я же от волнения и вовсе перестал прикидываться идиотом. Вот она цитадель зла! Темница моей Рапунцель! Мы вступили внутрь, поднялись по лестнице и пошли по бесконечному коридору. Череда белых дверей, больничный запах, больничный свет подействовали на меня угнетающе. Навалилась такая тоска, какой я не испытывал с детства, когда ездил в больницу к отцу. С трудом я отогнал малодушную мысль повернуть назад. Наконец, женщина-бульдог остановилась и властно указала нам на дверь.
Встретили нас там, как и следовало ожидать, неприветливо. Только Шандор, нацепив свою широкую улыбку, начал разговор, как его грубо прервали. Лысый доктор с каким-то пергаментным лицом, не вставая из-за стола, махнул раздраженно на него рукой:
– Не надо мне ничего объяснять. Я решил принять вас из вежливости, чтобы лично вам сказать: клиника не возьмет вашего подопечного. На этом все. Меня ждут пациенты.
Тут я узнал, что Шандор Батори, как адвокат не зря ест свой хлеб. Он смог задержать доктора на целую минуту. Душераздирающая история об отчаявшемся юноше, который проводит время между припадками эпилепсии и попытками самоубийства, об измученной семье, которая не знает, к кому еще обратится, растрогала бы любого, но не доктора:
– Увольте меня от этих мелодрам.
– Нет! Я не дам вам уйти от вашего долга! Почитайте эти письма его матери! – патетически восклицал Шандор, потрясая перед немцем (явно немец, австриец бы предложил кофе) моими славянскими каракулями. – Сколько в них горя!
– У меня здесь клиника, а не театр! – огрызался доктор, пытаясь прорваться к двери.
– Вы последняя надежда. Все европейские светила науки потерпели фиаско. Остались только вы. Даже знаменитый Фрейд не смог ничего поделать. Этот великий ученый признал свое поражение!
Доктор встал, как вкопанный, затем тихо, почти шепотом переспросил:
– Кто?
Мой адвокат впервые стушевался.
– Фрейд.
– Как вы его назвали? «Знаменитый»? «Великий ученый»? Я не ослышался?
Шандор побелел. Доктор наступал на него с явным намерением разорвать на тысячу мелких кусочков.
