От сырой земли шел холод. Заприметив сухую доску, Дива подвернула юбки и уселась на нее, как на лавку. Затем вынула из рукава нож и оглядела его. Лезвие острое. Кто-то наточил. Может быть, ей будет не так уж больно. Хотя это, скорее всего, зависит от того, куда вонзить.
Отодвинув ворот сорочки, Дива приложила острие к груди. Безусловно, для нее остается теперь лишь одно. Заверишь свой безрадостный путь и, таким образом, избежать грядущих издевательств. А главное, в какой-то степени, возможно, смыть позор со своего имени.
Время шло, а Дива все никак не могла решиться. Вдруг она сделает что-то не так? А вдруг этот нож не подходит? Какой, вообще, нужен для намеченных целей? Вдруг, вместо того, чтоб лихо покончить с собой, она только изувечится и будет еще страдать от боли и ран?!
Глубоко вздохнув, Дива вновь приготовилась разить себя. Но и снова промедление. Держать нож было как-то неудобно. К тому же все еще оставалось неясным, куда его направить. И рука совсем потеряла твердость. То затекала, то подрагивала…
Разочарованно вздохнув, проклиная себя за малодушие, Дива решила чуть повременить с кончиной. Сейчас она все хорошенько обдумает еще раз. А там уж, вспомнив произошедшее поподробнее и вообразив будущее, у нее точно прибавится уверенности.
В промозглом погребе было неуютно, зато безлюдно. Дива ощутила мурашки на остывшей коже. Леденящие кровь воспоминания. Останки отца на воротах города. Раненый Пересвет, над которым навис одноглазый с изогнутым мечом в руке. Тело Радимира, о которое она запнулась в пиршественной избе. Последний вскрик Назария. Избитая мачеха. И десятки гостей, застывших в неестественных позах. Как все это можно забыть? А как можно забыть то, что произошло с ней самой? Нет страха сильнее, чем страх оказаться во власти врага. И она вкусила сей страх сполна.
О брачной ночи Дива запомнила только одно – ей все время было страшно. Страшно, когда новый муж захлопнул дверь терема, и они остались с ним наедине. Страшно, когда небрежно и громко бросил на стол два кинжала и еще какое-то не вполне понятное ей оружие. Вид стали, измазанной в чьей-то крови, лишил ее остатков воли. Еще страшнее сделалось, когда варяг подошел к ней. Он тогда о чем-то спросил ее. Но она даже не помнила, что это был за вопрос. И кажется, она даже ничего не ответила. Она не могла выдавить из себя ни одного слова, хотя обычно была красноречива, как Симаргл. Она боялась кричать, бежать, и защищаться. Ей и в голову не приходило придумывать что-то для своего спасения. Наверное, потому, когда он снял с нее платье, она даже ничего не сделала. Лишь, закрыв глаза, молилась про себя о том, чтобы он поскорее выпустил ее из своих объятий, в которых было не пошевелиться, не вздохнуть. А когда он смерил ее каким-то непривычным, малопонятным взглядом, отвернулся и заснул, она потом полночи боялась шелохнуться. Ведь даже спящий медведь – все же медведь. Сдерживала рыдания до самого утра, чтобы не разбудить эту зверюгу и не навлечь на себя новые неприятности.
Сейчас следовало бы заставить себя размышлять о судьбе родного княжества. О том, как позаботиться о граде и вернуть людей. Но мысли сами возвращали ее в тот вечер, когда над ней столь унизительно надругались. Дива вспомнила все, и снова ей сделалось тяжко. Отчего это у нее такое чувство, будто она одна во всем виновата? Наверное, потому, что так и есть.
Свеча догорала. Погреб погружался во мрак и безмолвие. Лишь частые всхлипывания прерывали тишину.
У Умилы было дурное настроение. Голубка принесла вести – в Новгороде разруха и нищета. Ну, вернее, нищета там и была, судя по рвению Гостомысла спихнуть дочку в невесты именно богатому изборскому княжичу, который, по неясным слухам, слыл не то недоумком, не то еще кем-то. А вот что касается разрухи – это совсем другое. Ранее град был богат своими сооружениями. Там имелись бани, рынки, корчмы, храмы и прочие общественные заведения вплоть до отхожих мест. Новый город, отстроенный после пожарищ, что сравняли старые поселения с землей. Возвели его сызнова, всего как пару лет назад. Так он, по рассказам путешественников, стал лучше прежнего…Какая досада – неужели все это погребено под обуглившимися бревнами и расколотыми камнями? Даже знаменитый своей неповторимой резьбой княжеский терем и тот не избежал печальной участи. Во время набега унесло крышу и, собственно, часть веранды, на которой, как поговаривают, князь Гостомысл любил читать заморские письмена. Точнее, следует выразиться, «покойный князь Гостомысл». Его-то зачем надо было убивать? С кем теперь вести переговоры?!
– Видимо, с новым правителем…Вашим сыном и нашим защитником, князем Рёриком, – послышался приглушенный голос за спиной. После чего Умила поняла, что свой вопрос озвучила вслух незаметно для самой себя. В дверях стоял человек неопределенного возраста, худощавого телосложения, высокий, с небольшой бородкой, едва тронутой сединой. Арви. Много лет он исправно служил ей. Решая важные вопросы, он умело оставался в тени.
