Анюта не спѣша сложила свои кисти и пошла внизъ. Давно прошло то время, когда она сбѣгала по лѣстницѣ и вихремъ врывалась въ кабинетъ тетокъ; теперь она вошла въ гостиную чинно и степенно; ей на встрѣчу всталъ со стула высокій молодой человѣкъ, бѣлокурый и красивый, щегольски одѣтый по послѣдней модѣ.
Варвара Петровна сказала обращаясь къ Анютѣ:
— Твой двоюродный братъ Дмитрій Николаевичъ Долинскій.
Анюта остановилась какъ вкопаная. Молодой человѣкъ подошелъ къ ней, взялъ ея руку, поднесъ къ губамъ и поцѣловалъ.
— Анюта! проговорилъ онъ тихо и нерѣшительно.
Внезапно блѣдное лицо Анюты вспыхнуло, точно огонь пробѣжалъ по нему; она задрожала: голосъ молодаго человѣка пробудилъ таившуюся въ глубинѣ ея сердца любовь и дорогія воспоминанія дѣтства; она слабо вскрикнула и, кинувъ на шею Долинскаго руки свои, залилась слезами и скрыла на его груди свое плакавшее и смоченное слезами лицо.
— Митя, Митя! шептала она сквозь рыданія.
Онъ былъ тронутъ до глубины души, посадилъ ее въ кресло, поцѣловалъ нѣсколько разъ ея руку и стоялъ подлѣ нея не сводя съ нея своихъ глазъ.
Варвара Петровна, не ожидавшая такой вспышки, удивленная и недовольная, проговорила тономъ выговора: Анна, Анна!
Но Анюта, казалось, и не слыхала ея восклицаній. Мало-по-малу она оправилась, отерла слезы, опять поглядѣла на двоюрднаго брата, опять поцѣловала его и сказала:
— Митя, какъ ты измѣнился! я не узнала тебя, только голосъ твой все тотъ же. Ахъ, Митя, какое счастіе, какое счастіе! А папочка, а Маша?
— Всѣ здоровы, всѣ попрежнему, тебя любятъ и помнятъ.
— Я думаю всѣ сестрицы и Ваня выросли, перемѣнились!
— Агаша больше тебя ростомъ, сказалъ Митя, — Лида маленькая, а Лиза очень велика, вѣдь ей теперь минуло одиннадцать лѣтъ, она очень умная.
— Мнѣ все это такъ чудно, сказала Анюта, — а когда я о васъ думала… О Митя, Митя, а я думала о васъ и днемъ, и утромъ. и даже ночью, когда просыпалась… вы всегда оставались въ моей памяти маленькіе, какъ въ тотъ день когда я васъ оставила, а ты вотъ какой… большой… да, да, я тебя не узнала! Давно ты здѣсь?
— Недавно, только нѣсколько дней; лишь только портной принесъ мнѣ платье, я тотчасъ къ тебѣ.
— Какъ, Митя, жилъ въ Москвѣ нѣсколько дней и не шелъ ко мнѣ! Митя, не стыдно тебѣ?
— Но, Анюта, сказалъ смущаясь Долинскій, — я не зналъ… я не могъ себѣ представить…
— Что я такъ люблю тебя, люблю васъ! Ахъ, Митя, Митя!
— Но это такъ давно, ты была дитя, въ послѣдніе годы ты писала рѣдко…
Онъ не хотѣлъ договорить, что она писала короткія и сухія письма, которыя заставили ихъ предположить, что она ихъ забыла, а она при теткахъ не могла ему объяснить отчего писала рѣдко, и потому оба они перемѣнили разговоръ.
— Разскажи мнѣ обо всѣхъ, о папочкѣ сперва.
И Митя сталъ говорить тихо; они сидѣли въ томъ же кабинетѣ, гдѣ находились всѣ тетки, но поодаль отъ нихъ, у окна. Анюта не смѣла увести Митю въ другую гостиную, а онъ конечно не могъ предложить этого. Анюта слушала новости изъ дому съ волненіемъ и очень опечалилась, когда Митя ей сказалъ, что маменька часто прихварываетъ и Маша очень за нее боится.
— Господи, воскликнула вдругъ Анюта, — хотя бы мнѣ взглянуть на нихъ одну минуточку!
Она сложила руки съ какимъ-то страстнымъ порывомъ.
Долго сидѣлъ Митя, долго они говорили и все о своихъ, о домѣ, пока наконецъ лакей не доложилъ, что кушанье поставлено. Варвара Петровна подошла къ Митѣ.
— Я васъ не приглашаю обѣдать, сказала она ему вѣжливо, — у насъ больная и никто никогда не обѣдаетъ съ нами, чтобы не стѣснять ея. Я прошу васъ приходить къ намъ по воскресеньямъ: въ этотъ день Анюта свободна отъ занятій, на недѣлѣ у нея много уроковъ и посѣщенія не дозволены. Притомъ у насъ больная, мы почти никого не принимаемъ, но для васъ дѣлаемъ исключеніе.
Митя молча почтительно поклонился, опять поцѣловалъ руку Анюты и она поцѣловала его въ щеку и откланявшись всѣмъ вышелъ изъ кабинета. Анюта, державшая его за руку, не выпустила ея изъ своихъ рукъ и пошла за нимъ; она проводила его до лѣстницы и съ лѣстницы до самаго швейцара и вернулась на верхъ взволнованная и возмущенная, но она привыкла владѣть собой и молчала.
«Сколько до воскресенья? думала она, — два дня; нечего дѣлать, надо ждать, подожду.»
И Анюта послѣ обѣда, въ продолженіе котораго была очень молчалива, сѣла за свою работу рядомъ съ Александрой Петровной, на своемъ обыкновенномъ мѣстѣ. Разговоръ не клеился, и Анюта не желала его поддерживать; на два, три вопроса Александры Петровны она отвѣчала односложно. Пробило девять часовъ, Анюта встала, сложила бережно свою работу, простилась съ тетками и ушла къ себѣ. Отъ нея требовали, чтобы ровно въ десять часовъ она была въ постели. Лишь только Анюта вышла, тетки разговорились.
— Напрасно ты не оставила его обѣдать, сказала Александра Петровна.
— Ни за что, я не хочу близости между нимъ и Анютой: я четыре года старалась оторвать Анюту отъ прежней ея жизни и воспитать ее какъ слѣдуетъ, а теперь эта прежняя ея жизнь врывается сюда; я не допущу этого.
— Анюта уже оскорблена, я видѣла это ясно по выраженію лица ея и по ея молчанію, сказала Александра Петровна.
