Княжна Дубровина полностью

Дѣти волновались. Всѣ они глядѣли на Щеглова неблагосклонно. Его страсть говорить о томъ чего они не знали, сочинять изъ себя взрослаго свѣтскаго человѣка, его пренебреженiе ко многимъ изъ нихъ, вооружило противъ него почти всѣхъ, но самыми непримиримыми его врагами оказались Анюта, Ларя Новинскій и старшій Томскій, большой добрякъ, котораго Анюта тоже очень любила. Они всѣ трое сошлись вмѣстѣ и оживленно, взапуски осуждали Щеглова.

— Мнѣ такъ жаль Лизу, за что онъ ее обидѣлъ? сказала Анюта.

— Я старался разсмѣшить ее, но не могъ. Она, вы видѣли, едва не плакала въ продолженіе всей кадрили. Лиза очень добрая и не глупая дѣвочка, но жаль, что всякіе пустяки мѣшаютъ ей веселиться, сказалъ Томскій.

— Гдѣ вы это видѣли? вступилась горячо Анюта, — я никогда ничего такого не замѣчала въ ней, и очень люблю ее, потому что она милая.

— Она сама говорила мнѣ, что считаетъ себя несчастною, потому что не такъ хорошо одѣта, какъ другія, а я говорю: это глупости!

— И это не вина Лизы, а того же Щеглова, сказала Анюта. — Онъ говорилъ при ней почти вслухъ, что на ней не платье, а тряпки, и безпрестанно надъ ней смѣялся.

— Ну, а ей не надо было обращать на его слова никакого вниманія, сказалъ Ларя.

— Да это не такъ легко, отвѣчала Анюта, — особенно когда увѣренъ, что говорятъ нарочно чтобъ обидѣть.

— Я не обидѣлся, однако, сказалъ Ларя смѣясь громко, — когда вы прозвали меня долговязымъ,

— А я за то, что вы зовете меня Топтыгинымъ, сказалъ Томскій, — Тише! тише! Миссъ Джемсъ услышитъ, будетъ бранить меня. Скажите, кто вамъ это пересказалъ? спросила Анюта.

— А, такъ вы признаетесь, что вы насмѣшница и даете прозванія?

— Кто вамъ это пересказалъ? настаивала Анюта. — Я безъ злости, для шутки, я васъ обоихъ очень люблю.

— Знаемъ мы васъ! говорили смѣясь оба мальчика. — Вы ужасная шпилька!

— Вотъ и неправда… Я не шпилька, а такъ, для шутки. Ахъ, я знаю кто вамъ пересказалъ, это Тата Луцкая, я ей какъ то невзначай проговорилась.

— Да, вы насмѣшница изподтишка, сказалъ Томскій.

Въ эту минуту подошелъ Щегловъ съ Луцкой.

— Ахъ, Татà, зачѣмъ вы разсказали, какъ я смѣясь назвала Ларю Новинскаго и Васю Томскаго? сказала ей Анюта съ упрекомъ, — это не-подружески.

— Всѣ и безъ пересказовъ знаютъ, что вы, княжна, мастерица насмѣшничать, проговорилъ язвительно Щегловъ. — Вы можетъ-быть и мнѣ дали прозвище, un sobriquet, прибавилъ онъ чистымъ французскимъ языкомъ, которымъ чванился.

— Извините, я по-дружески шутила надъ моими пріятелями… вы не изъ ихъ числа!

— За что же, княжна, за что я на себя навлекъ вашу высокую немилость? сказалъ Щегловъ съ ядовитою насмѣшкой.

— Да хотя бы за Лизу Окуневу, сказала Анюта вспыхнувъ; — вы ее обидѣли. Мудрено ли, что и васъ обидятъ!

— Да, сказалъ Ларя, — вы ужасно гадко поступили съ Лизой.

— Съ этою torchonnée! произнесъ Щегловъ презрительно.

— Если она torchonnée, то вы сами не лучше, сказалъ Томскій, покраснѣвшій до ушей. — Я думаю лучше имѣть простое платье, чѣмъ походить на парикмахера подбитаго танцовщикомъ изъ балета.

Анюта и Новинскій засмѣялись и Анюта даже захлопала въ ладоши и прошептала: bravo!

— Вы про кого это? воскликнулъ Щегловъ поблѣднѣвъ отъ злости.

— Да хотя бы про васъ, сказалъ Томскій.

— А, про меня! Вы сами хороши съ вашею вновь испеченною княжной-выскочкой; оно и видно, что она изъ глуши, изъ дома какого-то подъячаго, котораго такъ уморительно называетъ папочкой.

И онъ дерзко повернулся на каблукахъ спиной къ тремъ дѣтямъ. Анюта поблѣднѣла, потомъ стремительно бросилась впередъ, толкнула Щеглова въ спину и закричала:

— Негодяй мальчишка!

Щегловъ съ яростію оборотился къ ней, но передъ нимъ очутились разъяренный Томскій и Новинскій.

— Негодяй, закричали они оба, и Томскій вцѣпился въ него.

Въ эту минуту произошла невообразимая суматоха. Гувернеръ Новинскаго и гувернантка Томской бросились между мальчиками, другія гувернантки и сами матери встали со своихъ мѣстъ и восклицали на всѣхъ языкахъ: Quelle honte, choking! Schaden! Миссъ Джемсъ съ искаженнымъ отъ ужаса и стыда лицомъ увлекала изъ залы горько плакавшую Анюту, тетки которой, сконфуженныя и разсерженныя, извинялись предъ матерью Щеглова. А она со сложенными въ притворную улыбку губами отвѣчала на извиненіе: Не безпокойтесь; все это не стоитъ извиненія, они дѣти и ваша княжна еще такъ недавно у васъ и такъ мало воспитана!

При этихъ словахъ Варвара Петровна измѣнилась въ лицѣ и сказала:

— Она дитя еще, я и не желаю, чтобъ она изъ себя представляла взрослую.

Сказавъ это она сѣла на свое мѣсто подлѣ сестры и приказала играть мазурку.

Дѣти танцовали, но уже по приказанію. Всѣ жалѣли объ Анютѣ, а ея пріятели Томскій и Ларя утѣшали Лизу, которая твердила со слезами: Все изъ-за меня! я говорила, маменькѣ, что мнѣ ѣхать на вечеръ не хочется, что я танцовать не умѣю и не люблю.

— Не изъ-за васъ, говорилъ Томскій, — но изъ-за наглости Щеглова. Непремѣнно дошло бы до ссоры и безъ васъ.

А миссъ Джемсъ, приведя Анюту на верхъ, едва могла проговорить: for shame, for shame!