— Фу! письмо дрянное, воскликнулъ Ваня, — я не узнаю Мити. Какъ столица-то его испортила! Я ужь это замѣтилъ, когда онъ пріѣзжалъ къ намъ на вакаціи.
— Ваня, ты всегда такъ рѣзко, сказала Агаша, — и что такое ты замѣтилъ? Я не знаю, я ничего не замѣтила.
— Ты очень хорошо все понимаешь, но не хочешь признаться, сказалъ Ваня горячо.
— Нельзя сказать такъ рѣзко, что письмо дрянное, замѣтила Маша по своему обыкновенію тихо и кротко, — но въ немъ высказывается отличительная черта Мити, его главный недостатокъ, за который я всегда упрекала его еще и прежде, мелкое, но огромное въ своей мелочности самолюбіе.
— Какъ это огромное, но мелкое? возразила обиженная за брата Агаша.
— А вотъ подумай, такъ и сама поймешь, сказала Маша.
— Однако вы говорите совсѣмъ о другомъ, а надо рѣшить. Я не совсѣмъ согласенъ съ доводами Мити, но въ нихъ есть доля правды, сказалъ папочка.
— Конечно есть, какъ и во всякомъ разсужденіи не глупаго человѣка, но надо взвѣсить всѣ доводы и съ той и съ другой стороны, сказала Маша, — и рѣшить, которые важнѣе.
— Меня особенно трогаетъ то, что Митя такъ заботится, такъ боится за папочку. Его доброе имя ему дороже всего, сказала Агаша, — и если оно должно пострадать…
— Это не сообразно, возразила Маша съ жаромъ. — Я не допускаю этого. Вашъ отецъ всю жизнь свою жилъ какъ христіанинъ, какъ слуга отечества, какъ дворянинъ, безукоризненно; въ высокой его честности всѣ увѣрены — и все это пропадетъ, по мнѣнію Мити, потому что онъ согласится опять жить съ той, которую взялъ къ себѣ и любилъ какъ дочь, когда она была отвергнута всѣми родными, не имѣла ни куска хлѣба, ни крова, ни семьи. Лишая себя онъ далъ ей все это и въ придачу далъ ей сердце и любовь отца. Стало-быть безукоризненная, скажу добродѣтельная жизнь вашего отца сочтется ни во что отъ людскихъ пересудовъ. А по моему иначе: не бѣгайте за людскою похвалой, а идите своею дорогой по законамъ Божескимъ и законамъ общественнымъ. и людская похвала сама собою придетъ къ вамъ и не отнимется отъ васъ.
— Вотъ, Маша, именно такъ; ты сказала, что я чувствовалъ, но сказать бы не сумѣлъ, произнесъ Ваня съ одушевленіемъ.
Папочка во все время разговора сидѣлъ задумавшись.
— Другъ мой, сказала Маша, — наши разговоры ничего не рѣшаютъ. Ты долженъ самъ рѣшить, рѣшить одинъ, а мы покоримся тому, что ты скажешь.
— Мудрено, Маша. Отказать Анютѣ, видитъ Богъ, не могу, а согласиться боюсь. Страшно, не потому, что скажутъ, а потому что отвѣтственность большая.
— Да, большая, но и оттолкнуть ее большая отвѣтственность, даже грѣхъ большой, сказала Маша. — Если она попадетъ въ дурное семейство или даже положимъ и въ хорошее, но слишкомъ свѣтское, она можетъ искать выхода въ раннемъ замужствѣ. При ея богатствѣ и молодости это опасно. И въ послѣдствіи кого она будетъ въ правѣ упрекнуть за неудавшуюся жизнь: тѣхъ, кто ее оттолкнулъ. И сами себя мы упрекнемъ, если она будетъ несчастна!
— Я вижу, Маша, ты, какъ и я, въ глубинѣ души стоишь на сторонѣ Анюты, но тутъ есть еще вопросъ. Мое жалованье составляетъ половину нашихъ доходовъ. Чтобы жить съ Анютой я долженъ подать въ отставку. Что же станется съ моею семьей? я не могу жить въ ея домѣ, завися отъ нея и на ея деньги даже и въ томъ случаѣ, если мы поладимъ съ ней и если она не скоро выйдетъ замужъ.
Маша задумалась, и думала долго, наконецъ сказала:
— Нельзя ли тебѣ взять отпускъ на четыре мѣсяца; я полагаю, тебѣ дадутъ его. На моей памяти ты никогда не просилъ отпуска болѣе чѣмъ на четыре недѣли и то одинъ разъ, послѣ болѣзни, чтобы поѣхать въ деревню.
— Мнѣ дадутъ отпускъ, это несомнѣнно, сказалъ Долинскій.
— Въ такомъ случаѣ мы проживемъ съ Анютой четыре мѣсяца; увидимъ какъ пойдетъ жизнь наша съ нею: нескладно, воротимся сюда, а согласно — останемся съ нею, и она сама найдетъ тебѣ мѣсто въ Москвѣ. Такимъ образомъ мы будемъ имѣть счастіе жить и съ ней и съ обоими сыновьями.
— Въ Москву! закричала неистово Лиза, давно уже метавшаяся на стулѣ отъ волненія.
— Молчи, сказала ей строго Агаша.
— Молчи, это легко сказать, возразила Лиза, — когда я не могу!
— Пустяки, сказала Агаша, — все можно, когда должно.
— А зачѣмъ должно?
Но Агаша не отвѣчала своей юлѣ, такъ звала она Лизу, потому что Маша опять заговорила съ папочкой.
— Другъ мой, я совѣтую только, а ты дѣлай какъ знаешь. Напиши, что ты ея не отвергаешь, не отталкиваешь, что ты согласенъ провести лѣто съ нею, если это можетъ состояться безъ семейныхъ ссоръ и если она оставить домъ тетокъ безъ разрыва и вражды; прибавь, что тебѣ нельзя выйти въ отставку, потому что ты живешь своимъ жалованьемъ. Объясни, что можешь взять отпускъ на четыре мѣсяца и ѣхать съ ней въ Спасское и прожить все лѣто въ ея домѣ. Что же касается зимы, то это видно будетъ позднѣе и говорить объ этомъ надо позднѣе. Быть можетъ такъ иди иначе все устроится. Ты не отказывай и не соглашайся остаться съ ней зимой, увидимъ. По моему вотъ и все.
— Нѣтъ, не все, сказалъ папочка, — это только дѣловая часть письма.
— Конечно, я такъ и понимаю. Я сама припишу нѣсколько строкъ въ твоемъ письмѣ.
— И я, сказалъ Ваня.
