— Но какъ же, замѣтила Агаша, — Митя пишетъ, что надо рѣшить сообща, когда онъ пріѣдетъ. Не лучше ли подождать его?
— Зачѣмъ намъ ждать сына? Рѣшаютъ дѣло отцы, а не сыновья. Притомъ ждать трудно, сказала Маша: — черезъ четыре недѣли намъ надо уѣхать въ Москву.
— Какое счастіе! прервала опять Лиза, а Лида дернула ее за платье, показывая глазами на негодующую Агашу.
— Отцу надо получить отпускъ, продолжала Маша, — надо все убрать въ домѣ, не бросить же все добро — хлопотъ будетъ не мало. Я удивляюсь письму Мити. Оно мнѣ совсѣмъ не нравится; онъ подаетъ не только совѣты, которыхъ у него никто не просилъ, но даже рѣшаетъ вопросъ такой важности, а все это безъ малаго въ двадцать лѣтъ. Самъ же онъ очень легкомысленно ведетъ себя и уже задолжалъ порядочно. Ему не пригоже подавать совѣты отцу, а самъ онъ куда какъ въ нихъ нуждается.
— Совершенно такъ, сказалъ Долинскій. — Во всемъ этомъ труднѣе всѣхъ придется тебѣ и мнѣ, а на ихъ долю, онъ взглянулъ на дѣтей, — достанутся одни удовольствія. Переѣхать въ Москву, жить шире. — Вещь пріятная.
— Я въ этомъ не сомнѣваюсь, покончила Маша, и оба они, и мужъ и жена, пошли въ кабинетъ писать не дипломатическое письмо, какъ совѣтовалъ и желалъ Митя, а сердечное, доброе, какъ они сами.
Дрожавшими руками распечатала Анюта письмо папочки, отданное ей Митей, недовольное лицо котораго она замѣтила.
Она пробѣжала первыя строки и лицо ея изъ блѣднаго стало румянымъ, глаза ея загорѣлись.
Она жадно пробѣжала его и сказала:
— Я въ немъ не ошиблась: сердце мое угадало. Онъ былъ и остался отцомъ моимъ!… Потомъ она взглянула на Митю и сказала: — А ты недоволенъ — Богъ тебѣ судья и я! И не разъ я попрекну тебя за твое лицо въ эту счастливую для меня минуту. Но прощай, я не въ состояніи говорить теперь, даже и съ тобою. Мнѣ надо остаться одной. Я напишу тебѣ, когда мнѣ нужно будетъ тебя видѣть.
— Пощади насъ, Анюта, сказалъ Митя съ преувеличеннымъ видомъ мольбы и аффектированнаго смиренія, — и не дѣлай огласки.
Она посмотрѣла на него холодно и сказала: — будь спокоенъ, и ушла изъ комнаты простившись съ нимъ холоднѣе обыкновеннаго.
На другой день рано утромъ Анюта уговорила тетку свою Лидію идти къ обѣднѣ; онѣ отправились обѣ въ церковь съ великимъ удовольствіемъ. Послѣ обѣдни Лидія спросила у Анюты.
— Что съ тобою? Лицо у тебя такое странное и молилась ты усерднѣе обыкновенная.
— Ничего, сказала Анюта, — такой стихъ нашелъ на меня, какъ говоритъ Арина Васильевна.
Анюта отправилась въ кабинетъ Варвары Петровны, повидимому спокойная, но каждая жилка дрожала въ ней.
— Тетушка, сказала она голосомъ твердымъ и какъ-то странно усиливаясь говорить спокойно, — можете ли вы удѣлить мнѣ часъ времени: мнѣ надо серіозно поговорить съ вами.
— Конечно, могу, что такое? сказала Варвара Петровна кладя въ сторону свою огромную, разграфленую, расходную книгу.
— Черезъ мѣсяцъ мнѣ минетъ восемнадцать лѣтъ. Законъ освобождаетъ меня отъ опекуновъ и позволяетъ мнѣ выбрать попечителей и того изъ родныхъ, у кого я хочу жить.
— Что? протянула Варвара Петровна съ неописаннымъ изумленіемъ.
— Я желаю жить съ дядей Долинскимъ, желаю также имѣть его попечителемъ, вмѣстѣ съ дядей Богуславовымъ.
— Какіе пустяки! это такой вздоръ, о которомъ я не хочу и слышать, воскликнула Варвара Петровна, — я прошу въ другой разъ не безпокоить меня такими пустяками.
— Тетушка, сказала Анюта, — вы говорите со мною будто я ребенокъ, а я уже взрослая дѣвушка.
— Конечно ребенокъ и безумный! воскликнула Варвара Петровна съ гнѣвомъ.
— Я объ этомъ спорить не буду: пусть я ребенокъ, но законъ не признаетъ меня такимъ и даетъ мнѣ право…
— Съ какихъ поръ ты стала такая законница, а? Я всё понимаю! это студентъ Долинскій…
— Совсѣмъ не онъ, даю вамъ слово.
— Нѣтъ онъ, меня провести трудно.
— Если вы хотите знать правду, сказала Анюта, — я оставила бы домъ вашъ годъ назадъ, еслибы не онъ; онъ уговорилъ меня подождать. Въ шестнадцать лѣтъ я уже имѣла право…
— Да опомнись, ты помѣшалась! Уѣхать! Да кто тебѣ позволитъ уѣхать? Выбрось это изъ головы вонъ!
— Тетушка, прошу васъ не сердитесь на меня, но я рѣшила жить съ
— Да что ты знаешь о нихъ? Ты уѣхала отъ нихъ дитятей и не могла судить о нихъ.
— Я судить тогда не могла, но я чувствовала и любила, а когда вспоминаю теперь, что они мнѣ говорили, какъ наставляли меня, какъ жили, я знаю, что они люди рѣдкой доброты, честности и крѣпкихъ правилъ. Еслибы вы только узнали ихъ, вы бы ихъ оцѣнили.
— Положимъ такъ, но что ты, княжна Дубровина, поѣдешь дѣлать въ захолустье К** въ домъ своего дяди чиновника. Съ кѣмъ будешь жить послѣ нашего дома?.. Но зачѣмъ я напрасно говорю все это; не стоитъ! Я сказала нѣтъ и кончено.
— Но я имѣю право, сказала Анюта твердо.
— И оставайся при своемъ правѣ, отвѣчала тетка.
— Тетушка, сказала Анюта, — умоляю васъ, не доводите меня до крайнихъ мѣръ, до огласки и разрыва. Я не хочу ничего подобнаго.
