А потом она вступила в заколдованный лес, и охранявшие его зловещие сосны, чьи стволы и ветви были оплетены бдительным плющом, поклонились проходившей мимо принцессе. Но Лиразель не замечала ни чудес, ни мрачных признаков магического присутствия, а видела только прошлое, которое словно никуда и не уходило, и вскоре принцессе стало казаться, что все, что с ней произошло, случилось только вчерашним утром и что в это же утро она вернулась. И, шагая через лес по едва заметной тропке, она видела на стволах свежие зарубки от меча Алверика.
Но вот деревья начали понемногу редеть, впереди забрезжил свет, на глазах превращавшийся в игру ярких красок, и Лиразель догадалась, что это сияют обрамленные цветами лужайки перед дворцом ее отца. И, достигнув их, принцесса увидела, что легкие следы, которые она оставила, выходя из ворот отцовского дома перед встречей с Алвериком, все еще видны среди распрямившейся травы, росы и серебристой паутины. По-прежнему горели в волшебном свете огромные цветы, за ними взблескивал и переливался дворец, о котором иначе как в песне и рассказать-то нельзя, а ворота дворца так и стояли чуть приоткрытыми. К ним-то и повернулась Лиразель, и король эльфов, услышав при помощи магии звук ее невесомых шагов, вышел навстречу дочери и уже стоял у дверей.
Все это бесконечное эльфийское утро король печалился о своей дочери, и когда они обнялись, Лиразель почти утонула в его длинной густой бороде. Вся магическая мудрость короля не мешала ему гадать о ее возвращении, все его руны не мешали тревожиться и тосковать по дочери обычной человеческой тоской, хотя он и принадлежал к волшебному царственному роду, чья власть за границами полей, которые мы хорошо знаем, не имеет предела. Но теперь его Лиразель снова была дома, и волшебное утро, воспламененное радостью короля, с новой силой разгорелось над лигами и лигами зачарованной земли, и даже на склоны Эльфийских гор лег яркий отблеск его торжества.
И, разжав объятия, король и принцесса вошли во дворец через мерцающие врата, и рыцарь-страж салютовал им мечом, но обернуться и посмотреть вслед Лиразели не посмел. Поднявшись в залу, где стоял выкованный изо льда и радуги трон, великий владыка опустился на него и усадил дочь к себе на колени, и тотчас же великое спокойствие снова снизошло на Страну Эльфов.
И долго — в течение всего вечного эльфийского утра — ничто не смущало этого спокойствия, ибо Лиразель отдыхала от забот Земли, а король сидел, бесконечно довольный тем, как все закончилось. Даже страж застыл в салюте со своим мечом, опущенным клинком вниз, и по-прежнему мерцал и переливался жемчужный дворец, и все вместе напоминало тихий мир безмятежного пруда, которого не достигает шум большого города, где чуть колышутся водоросли, блистают серебряной чешуей рыбы и дремлют в иле разноцветные ракушки, укрытые мягкими сумерками глубокой воды, которую никто не тревожил весь долгий и жаркий летний день. И покоилась вне времен Страна Эльфов; даже минуты и часы угомонились, как успокаиваются пенные струи водопада, когда мороз сковывает несущийся к обрыву поток, и над всей зачарованной землей, подобно бесконечному сну, вставали безмятежные, бледно-голубые пики Эльфийских гор.
А потом — как шум большого города, услышанный вдруг за щебетом птиц, как чей-то плач на детском празднике, как смех среди всеобщих рыданий, как пронзительный визг зимнего ветра в зацветающих садах, как волчий вой над долинами, где сбились для ночлега овцы — вторглась в грёзы короля эльфов тревога, и он почувствовал, как кто-то движется к ним через поля и холмы Земли. То был Алверик со своим мечом, выкованным из громового металла, и король эльфов уловил исходящий от клинка аромат волшебства.
