И тогда король поднялся и, обвив левой рукой стан дочери, воздел высоко вверх правую, чтобы здесь, перед своим сияющим троном, установленным в самом сердце Страны Эльфов, произнести могущественное заклинание. Чистым, гортанным голосом прочел он рифмованное заклятие, сплетенное из слов, которых Лиразель никогда прежде не слыхала — какую-то древнюю магическую формулу, заставившую Страну Эльфов отступить, отодвинуть свои границы подальше от берегов Земли. И слова эти были услышаны всеми цветами, лепестки которых упивались их музыкой; их тягучая мелодия затопила лужайки, и весь дворец затрясся, завибрировал и вспыхнул еще более яркими красками, а заклинание понеслось над зачарованной страной дальше, к самым ее границам, так что даже заколдованный лес содрогнулся. А король эльфов все читал и читал свое заклятие, и вот уже среди безмятежных вершин Эльфийских гор зазвенели грозные, пронзительные ноты, и голубые пики заколебались и стали расплываться, словно на них вдруг наползла туманная дымка подобная той, что жарким летом поднимается над сырыми торфяниками и плывет в воздухе. И вся Страна Эльфов услышала, и вся Страна Эльфов подчинилась этому магическому приказу. Сам король с дочерью исчезли, словно дым очагов, что плывет над песками Сахары и тает над войлочными палатками кочевников — унеслись прочь, словно сны на рассвете, рассеялись в воздухе, словно тучи на закате; и, как ветер вместе с дымом, как ночь вслед за сновидениями, как жара после заката, исчезла вместе с ними Страна Эльфов. Так отступил зачарованный мир, оставив после себя лишь унылую равнину, наводящую тоску каменистую пустошь, скучную расколдованную землю. Но столь быстро было прочитано могущественное заклятие и столь поспешно подчинилась ему волшебная страна, что немало маленьких песенок, старинных воспоминаний, садов в цвету и кустов боярышника из памятных весен, подхваченных было стремительным отливом, оказались перенесены лишь на небольшое расстояние, ибо слишком медленно двигались они на восток, и эльфийские лужайки обогнали их и исчезли, а затем и сумеречная граница опередила эти драгоценные фрагменты прошлого, бросив их среди камней оголенного ландшафта.
Я не могу рассказать, куда именно девалась Страна Эльфов, как не знаю я и того, следовала ли она округлости нашей Земли или же, поднявшись над ее скалистой поверхностью, растворилась во мраке Вселенной; мне известно только то, что было некогда волшебство вблизи наших полей — и вот нет его, и куда бы оно ни отправилось — это было далеко.
Король эльфов тем временем кончил читать свое заклинание, и все, чего он желал, исполнилось. И так же бесшумно, как и в момент, который не может уловить ни один человек — в мгновение, когда закатное небо меняет свой цвет с золотого на розовый или же становится из ярко-розового невыразительным и бесцветным — вся Страна Эльфов отхлынула от полей, за краем которых на протяжении многих и многих человеческих лет обитали ее чудеса, и унеслась куда-то, а куда — я и сам не знаю. И король эльфов вновь утвердился на своем троне из туманов и льда, в котором спали заколдованные радуги, и снова усадил Лиразель к себе на колено, и глубокий покой, нарушенный его заклинанием, снова опустился на зачарованную страну. Глубокий, густой и тягучий, как полуденный сон, разлился он над лугами, затопил цветы, и каждый стебелек, каждая сверкающая росой былинка чуть пригнулась, словно сама Природа, скорбя по внезапно погибшему миру, шепнула им «Тише!»; и прекрасные цветы продолжали дремать, не страшась ни ветров, ни прохладной осени. Далеко, — до самых торфяников, где обитали бурые тролли, — простерлось спокойствие короля, заставив застыть даже дым, что пластами повисал над их странными жилищами, успокоив трепет бесчисленных лепестков диких роз в лесу и заколдовав пруды, где плавали огромные голубые лилии, так что и эти цветы, и их отражения в спокойной глади воды уснули одним сладостным сном. И под склоненными ветвями усыпленных деревьев, на зеркальной воде, грезящей о неподвижности воздуха, среди чашечек крупных кувшинок сидел на зеленом листе тролль Лурулу, как нарекли в Стране Эльфов того, кто ходил в Эрл с поручением короля. Он сидел молча, уставившись в воду, отражавшую дерзкое выражение, которое почему-то никак не исчезало с его лица, и смотрел, смотрел, смотрел…
И ничто не шевелилось, ничто не менялось вокруг. Весь мир замер в оцепенении, ибо спокоен и доволен был король. Рыцарь-стражник взял меч «на плечо», а потом застыл на посту неподвижно, словно пустой доспех, владелец которого скончался столетия назад. А король все молчал, все сидел на троне, держа на коленях дочь, и его синие глаза были неподвижны, как те бледно-голубые вершины, что сквозь высокие окна освещали тронную залу дворца.
