Я уже много рассказал о капитане Шарде, я боюсь утомить тебя, о мой читатель, продолжая повествование о таком непутевом человеке. Да и сам я, сидя в одиночестве на самом верху башни, изрядно притомился.
А все же нужно было рассказать эту быль — о путешествии почти точно на юг, чуть ли не от самого Алжира до Акассы на судне, которое по нашим теперешним понятиям не больше яхты. Пусть мой рассказ воодушевит молодежь на новые смелые дела.
Записав ради твоего развлечения, о мой читатель, эту длинную повесть, услышанную в приморской таверне, я немало поездил по Алжиру, Тунису и по пустыне Сахаре. Многое из того, что я там увидел, вроде бы заставляет усомниться в подлинности моряцкого рассказа. Во-первых, Великая пустыня подходит к берегу не ближе ста миль, а между нею и морем стоит, вопреки нашим представлениям, множество гор, особенно высоки Атласские горы. Есть, конечно, вероятность, что Шард прошел через Эль-Кантару, по караванному пути, который насчитывает долгие века; или же он мог пройти через Алжир и Бу-Сааду, а далее — через горный перевал Эль-Финита-Дем, хотя этот путь и для верблюдов нелегок, не говоря уж о корабле, влекомом быками; поэтому арабы и зовут перевал Финита-Дем, «Кровавый путь».
Я бы не осмелился предать эту повесть гласности, напечатав ее, если бы матрос рассказывал ее на трезвую голову, поскольку я опасался бы обмануть тебя, о мой читатель; но чего не было, того не было, я очень доверяю надежной старинной пословице in vino veritas[11] и не пожалел в тот вечер ни усилий, ни денег, так что у меня нет никаких оснований сомневаться в истинности рассказанных событий — если только пословица не врет.
Если же вдруг выяснится, что моряк обманул меня, — пусть; но вот если главной задачей было ввести в заблуждение тебя, о читатель, то мне ведь о рассказчике кое-что известно, обычные сплетни, что звучат в той старой таверне, глядящей окошками толстого бутылочного стекла на море; я сообщу это со всеми подробностями знакомым судьям, интересно будет узнать, кто из них его в конце концов повесит.
А тем временем, о мой читатель, поверь этой повести и не сомневайся: если тебя обманут, палачу будет чем заняться.
Султан, чьи земли лежали так далеко на Востоке, что в Вавилоне считались легендарными, чье имя и по сей день, спустя столько лет, служит в Багдаде символом дальних стран, а одно название столицы султанских владений собирало по вечерам слушателей вокруг бородатых странников, по вечерам, когда в небо поднимался табачный дым, раздавался стук игральных костей и ярко светились окна таверны; так вот, тот самый Султан в своей столице приказал и повелел: «Пусть приведут сюда всех моих ученых мужей, чтобы они предстали передо мною, и душа моя могла бы насладиться их ученостью».
Зазвучали трубы, побежали гонцы, и вскоре перед Султаном предстали все его ученые мужи. Многие из них, правда, оказались недостаточно учены. Но среди тех, кто говорил довольно вразумительно, один, получивший с тех пор прозвание Счастливца, рассказал, что далеко на Юге лежит Страна — Страна в венке из лотоса, — где стоит лето, когда у нас зима, и зима, когда у нас лето.
И когда Султан этих отдаленных земель узнал, что Творец Мира создал для его удовольствия такую замечательную вещь, его веселью не было конца. Внезапно он заговорил, и речь его была вот о чем: на границе, разделяющей Север и Юг, надлежит построить дворец, так, чтобы когда в его северных садах стоит лето, в южных царила бы зима, чтобы он, Султан, мог по настроению переходить из сада в сад и утром радоваться лету, а к вечеру наслаждаться снегом. Тогда послали за поэтами Султана и приказали им описать этот город, провидя его грядущее великолепие где-то там, далеко на юге; некоторые из поэтов оказались удачливы и были увенчаны цветами, но улыбку Султана (обещавшую долголетие) заслужил тот, кто описывал этот будущий город таким образом:
— Через семь лет и семь дней, о Столп Небес, твои строители завершат твой дворец, который будет стоять ни на Севере, ни на Юге, но там, где ни зима, ни лето не правят самовластно. Я вижу его — белый, огромный, как город, прекрасный, как женщина, истинное чудо света, с множеством окон, из которых в сумерках выглядывают твои жены; я вижу радость и веселье на золотых балконах, слышу, как шуршат шаги по длинным галереям, слышу, как воркуют голуби на резных карнизах. О Столп Небес, если бы такой дивный город воздвигли твои далекие предки, дети солнца, его видели бы и сейчас все, а не только поэты, зрению которых доступен и далекий Юг и то время, что еще не наступило.
