С тех пор как его прежде шебутная сестренка очнулась в больнице, она стала непривычно тихой. Соизволив заговорить, она теперь часто замолкала на середине предложения, смотрела невидящим взглядом, а потом продолжала фразу с того места, на котором запнулась. Как будто зависала во времени, пока все остальные двигались в нем гладко.
У заднего крыльца обнаружился большой муравейник. Алекс срезал с него песчаную верхушку плоской деревяшкой, которую нашел в канаве на краю их участка, возможно, когда-то она была планкой в старом заборе. Подслушивая родителей, он смотрел, как муравьи выползали наружу, чтобы отразить нападение. Ему вдруг стало любопытно, влияет ли рябь на животных. Что чувствует муравей, когда рябь скользит по темным туннелям его города? Что обычно чувствует муравей? Он вообще хоть что-то чувствует? Или, например, птица, собака? Что рябь делает с ними?
Обломанным краем планки он вырезал зигзагообразную траншею на склоне кучи. Еще больше насекомых поспешили наружу, чтобы справиться с угрозой. Словно у крошечных военных роботов, у них не было выбора. Они были запрограммированы сражаться и гибнуть.
Голоса в домике стали громче. Отец твердил, что в Ривер-Мидоузе мать будет ближе к стареющим родителям на западном побережье. Можно за день доехать, если постараться. А еще его двоюродный брат не из тех, кто обидится, если отказаться от его предложения насчет работы на востоке. И даже если эта работенка ненадолго, это даст им время встать на ноги.
– Встать на ноги? – мама Алекса перешла на крик. – Мы стояли на ногах, Бен. Пока не оказались здесь, в этом… кошмаре.
– О, брось. С Эмери теперь все хорошо, и с Алексом тоже. Не о чем волноваться. В этой промышленности знают, что делают. Никакой опасности. Ты же сама говорила это вчера детям, помнишь.
– Я пыталась подбодрить Эмери. Она боится, что это произойдет с ней снова. И я тоже боюсь. Чем дольше мы здесь задерживаемся…
– Врачи сказали, что не находят у нее никаких нарушений. Но если это случилось из-за того, что мы тут, тогда, что ж, тем более стоит здесь остаться. Если это произойдет снова, у них будет больше шансов выяснить, что с ней.
– Нет, не стоит. И ты только что сказал, что с ней все хорошо.
– Так и есть. Но на всякий случай, ясно? Мы должны быть здесь. Где специалисты разбираются в этом… во всем. Они знают, как с этим быть.
– Да уж, только вот ничего они не знают.
Муравей полз по голой щиколотке Алекса. Он смотрел, как насекомое исследует новую местность, терпел щекотку крошечных лапок. Кем он был для муравья? Тот ведь воспринимал только малую часть Алекса. Но не знал остального, не знал, что Алекс наблюдает за ним, что его жизнь и смерть находились во власти человека. Но ведь отдельный муравей ничего не решает. На естествознании Алексу рассказали, что колония муравьев составляла своеобразный коллективный организм и каждый муравей был словно клеткой его мозга, муравьи не думали за себя, но подчинялись программе инстинктов, от которой муравьиный мозг не мог отклониться.
Алекс протянул руку и позволил муравью заползти к себе на пальцы. Он мог бы вернуть насекомое на земляную кучу или отнести на другой край парковки, и муравью пришлось бы совершить грандиозное путешествие, чтобы найти дорогу домой – если он вообще это сумеет. Алекс мог бы позволить ему карабкаться по руке, и он полз и полз бы, никуда не продвигаясь. То, что он сделает с этим существом, повлияет на коллективный разум, но так незначительно, что колония едва это заметит. Так угасает отдельный нейрон.
– Ты сам не знаешь, что говоришь, – заявила мать отцу. – Ты ничегошеньки не знаешь об этом веществе, которое здесь добывают. Это все лишь отговорки, причем не очень хорошие.
Когда муравей дополз до удобной точки, Алекс раздавил его большим и указательным пальцами. А потом смахнул на песчаную землю – и вот уже нет никакого муравья. Словно никогда и не бывало.
– Ладно, хорошо, ты права, – согласился отец. – Но я чертовски уверен в одном: я зарабатываю почти в три раза больше здесь, чем предлагал мне Гилберт. И условия гораздо лучше. Через пару лет мы сможем взять ипотеку. Компания помогает в этом работникам – тут есть программа. А значит, у нас будет свой дом, наш собственный, раньше, чем мы ожидали. Ты ведь говорила, что хочешь этого. Ты всегда об этом мечтала. И мы оба понимаем, что и детям от этого будет лучше. Всем нам. Настоящий дом.
– Ты что делаешь? – спросила Эмери. Алекс подпрыгнул. Она стояла совсем близко. Он не слышал, как она подошла.
– Играю с моей муравьиной фермой, – сказал он. Ударом планки он снял еще один слой с верхушки уже обезглавленной кучи.
– Не нужно так делать.
– Нет? – переспросил Алекс. – И почему это?
– Не нужно вредить муравьям. Они ведь тебя не трогают.
– Это всего лишь муравьи. Боже. Они ничего не понимают, им все равно. Это безмозглые ничтожества.
– Это их дом.
– Что ж, пусть ищут себе другой. Как нашли мы.
