– Я была напуганной малышкой, да, – признала она. – Но потом я встретила Девочку-Скелет.
– Девочку-Скелет?
– Не ты один изобретал супергероев, – сказала она и поведала ему историю о том, что случилось с ней той ночью.
И вот он стоит возле Митио перед своим старым домом, глотая слезы. Куда Девочка-Скелет забрала его бесстрашную сестренку на этот раз?
– Мы можем войти? – спрашивает он шепотом.
– Можем, но будь готов уходить быстро. И держись рядом.
Они поднимаются по влажным, осыпающимся бетонным ступеням крыльца. Алекс внезапно чувствует себя неловко рядом с этим человеком, которого в действительности не знает, будто они друг другу чужие и лишь случайно одновременно прибыли на вечеринку.
Дверь обросла ярко-зеленым мхом. Алекс вспоминает, что слышал где-то, что зеленый – единственная длина световой волны, которую растения не могут использовать для выработки энергии, поэтому отражают ее обратно. Мы видим свет, который им не нужен, и думаем, что это цвет жизни. Если бы растения поглощали весь спектр, они бы казались черными. Но, конечно, будь мир таков, никто бы не счел его странным.
– Что Эмери любила делать, когда приходила сюда? – спрашивает Алекс.
– Ждать, – отвечает Митио. – И слушать.
Он не понимает, отвечает ли Митио на вопрос или командует. Решает подчиниться на случай, если это приказ, но очень скоро ему становится трудно стоять тихо. Ему нужно что-то делать. Все это хождение кругами, остановки, ожидание напрягли его, как пружину. Ему хочется оказаться подальше от этого места с его тревожной тишиной. Алекс чувствует жаркий, отчаянный прилив гнева на что-то, на кого-то, а потом понимает, что злится на Эмери. Она отреклась от всего, от всей своей жизни, которая у нее могла быть, лишь бы приходить сюда. Она думала, что это ее ответственность. А теперь сама стала его ответственностью.
Он тянется к ржавому почтовому ящику.
Митио хватает его за запястье и шепчет:
– В последний раз, когда я был здесь, там кто-то жил.
Алекс отступает, думая, что тот, кто свил гнездо в ящике, может выскочить на него, навострив клыки и когти. Ему стыдно за свою реакцию. Он не хочет снова показывать Митио, что боится, так что вытягивает дерзкий указательный палец и жмет на звонок. К своему ужасу, он слышит тихий перезвон где-то в глубине дома.
– Не стоило этого делать, – говорит Митио. Он произносит это, как разочарованный ребенок, и Алекс чувствует, как безумный смешок поднимается из глубин его тела. Он сдерживает его.
– Здесь есть электричество?
– Своего рода, да.
– Что это значит?
Митио не отвечает. Он наклоняется вбок, заглядывает в темноту эркера. Затем прижимается к двери, которая, как кажется Алексу, не открывалась уйму лет.
– Мы можем войти? – шепчет Алекс.
– Пожалуй, безопасно.
Их ведет прыгающий луч фонарика, который держит в руках Митио, и они проходят гостиную с гниющей мебелью. Кухню. Дальний коридор. Вверх по лестнице к спальням на втором этаже.
Открыта только дверь в комнату Эмери. Алекс осторожно входит, пока Митио ждет в коридоре. В нос ему ударяет острый запах гниения. Стены вспучены и перекошены там, где гипсокартон набух от воды. Каркас кровати перевернут, матрас лежит на полу.
– Думаю, здесь она спит, когда остается в доме, – говорит Алекс Митио.
– Похоже на то. Можешь пройти дальше. Думаю, это не опасно.
На письменном столе все еще лежат книги и прочие напоминания о ее прошлой жизни, припорошенные пылью. Банка с песком с пляжа возле их первого дома на побережье. Полка с мелкими мягкими игрушками. Фотография Эмери, сделанная, когда ей было девять, в наряде Красной Шапочки для школьного спектакля. Если она бывала здесь много раз, в этой комнате, получается, что она просто оставила все свои вещи на прежних местах, будто эти напоминания о прошлом больше ничего для нее не значат.
Он проходит по комнате и берет в руки фотографию, рассматривает ее пристально. А затем кладет в рюкзак – для матери.
Митио дает ему время заглянуть в его комнату.
Его собственный стол будто бы отодвинут гораздо дальше от двери, чем он помнит, словно комната расширилась за годы его отсутствия. Он замечает компакт-диск с миксом песен, записанных для девочки из школы, которая ему нравилась. Корри Веласко. Подарок, который он все придерживал у себя, убежденный, что она не может чувствовать к нему то же, что он к ней. А затем безо всякого предупреждения жизнь здесь закончилась, и было уже слишком поздно.
Он уже давно забыл, какие песни записал на этот диск, и внезапно ему стало любопытно вспомнить, каким он был в детстве, куда, как ему казалось, шел.
Медленно, осторожно он шагает по остаткам ковра, затем замирает в середине комнаты. Он уже заметил, что пространство под столом заполнено рваной бумагой с темной дырой в центре, но был слишком погружен в воспоминания, чтобы задуматься об этом. Дрожь проходит по его спине, подсказывая, что прежде знакомое место, где он делал домашку, рисовал комиксы и играл в компьютер, стало чьим-то логовом.
Он ожидал поток ностальгических образов, но это уже не его комната. Это уже вовсе не комната.
