Я принимала ее подношения. Было бы жестоко лишить ее надежды сделать меня своей подругой с помощью кусочка сыра или коробки изюма. Я никогда не была с ней холодна или груба. В школе мы коротали время, обсуждая всякие пустяки: ленту в волосах одноклассницы, новую песню, которую разучивали к празднику в честь окончания учебного года, дочку мельника, которая собиралась замуж за сына пивовара, и другие сплетни, которые Женевьева узнавала в магазине своих родителей. Короче говоря, она мне нравилась, но как могла она ожидать, что я стану отдавать ей больше себя, если сразу после уроков мне нужно было спешить к Фабьенне, чтобы наверстать упущенное за целый день в разлуке? Я относила еду, которую давала мне Женевьева, Фабьенне, ведь та была более голодной, чем я. Она никогда не спрашивала, где я ее взяла. Она знала, что у моих родителей нет ничего лишнего.
Почему я не могла отдать предпочтение милой невинной Женевьеве, ходить с ней домой, держась за руки, соприкасаясь плечами и шагая в ногу? Или, если уж на то пошло, скромнице Анне, которая пела лучше всех в школе? Или Берте, самой высокой девочке в классе, дружбы с которой добивались многие мои одноклассницы? Это хорошие вопросы, но с тем же успехом мы можем спросить платан: «Почему ты не можешь сохранять свои листья зимой?» Или обратиться к осе: «Почему ты не родилась, чтобы делать что-то полезное, как, например, медоносная пчела?»
Я пробыла в Париже два дня. Возвращаясь на поезде в Сен-Реми, я разглядывала уже знакомый пейзаж за окном и все время трогала заколки в карманах. Эти стрекозы не улетят и не умрут, когда закончится лето. Они были красивее, чем настоящие.
Жан умер. Сообщать мне эту новость, когда я приехала домой, не понадобилось. Я увидела трех сестер, которые вернулись, взяв с собой младших детей, поскольку не могли оставить их. Одна из племянниц подбежала ко мне, и я схватила ее за запястья, прежде чем она успела оставить липкие отпечатки ладоней на моем новом наряде, который я надела, чтобы удивить семью. Никто его не заметил.
– Давай, помолись за него, – велела мне мать.
Я пошла в комнату Жана и перекрестилась. Его положили на кровать, застеленную свежим белым бельем. Вокруг его головы кружила муха, и я отогнала ее, но подумала, что, когда поблизости никого не будет, муха все равно добьется своего. Я пожалела, что не догадалась привезти Жану что-нибудь из Парижа, – не для того, чтобы показать семье, что я о нем думала, а чтобы убедить себя: он для меня что-то значил. Мне хотелось уронить несколько слезинок, чтобы родители потом не называли меня бессердечной. Но ничего не вышло. Я не могла найти в своем сердце ничего, кроме нетерпения.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти Фабьенну. Ее не оказалось ни в одном из наших обычных мест, она увела своих коров и коз на дальний край ячменного поля. Я сразу же настроилась на ее волну. Для всего мира она всегда была угрюмой девчонкой, но я хорошо ее знала. Изменение распорядка никогда не было просто прихотью.
Сидя на пне, она окинула меня взглядом.
– Знаешь ли, нельзя носить такую одежду на ферме, – сказала она.
Именно подобные слова я и ожидала от нее услышать, но в ее голосе была странная мягкость, как будто она, проявляя дружелюбие, знакомила приезжую с обычаями сельской местности.
– Я… Я хотела тебе показать, – сказала я.
– Тебе очень идет, – сказала она. – Мне нравится, как ты выглядишь.
Когда вы привыкли к остроте ножа, то можете смело провести пальцем по лезвию или стиснуть его в ладони с точно рассчитанным нажимом. Вы можете даже держать лезвие между зубами, не порезав губы или язык. Но что, если вы коснетесь лезвия и почувствуете мягкую шелковистость кроличьей шкурки? Я опустилась на колени рядом с Фабьенной и положила руку ей на лоб. Он был влажным, но не теплым.
– С тобой все в порядке? – спросила я.
– А почему со мной что-то должно быть не в порядке?
– Ты разговариваешь как-то странно, – ответила я. – Я подумала, вдруг ты заболела.
– Некоторые люди никогда не болеют, – сказала она. – Я из таких.
– Да, конечно.
– «Да, конечно», – передразнила она. – Ты тоже такая, разве не знаешь?
Я знала, но не хотела ничего говорить, боясь, как бы злые духи не поймали меня на хвастовстве. В этом и заключалась разница между нами. Фабьенна не верила, будто что-либо, реальное или нереальное, может ей навредить. Мне тоже хотелось в это верить, но я была более осторожна.
– Жан умер, – сказала я.
– Да, я слышала, – отозвалась она.
Я ждала, что она прибавит что-нибудь еще. Она этого не сделала. Я достала из кармана заколки и сказала, что они из Парижа и я подумала, что каждая из нас может взять себе по одной. Фабьенна взяла стрекозу и посмотрела на меня сквозь ее полупрозрачное туловище, а потом повернула заколку к солнцу. Я подняла свою и посмотрела в том же направлении. Небо потемнело, а солнце смягчилось и побледнело, став похожим на полную луну.
– Кажется, я знаю, что это такое – не быть девственницей, – медленно произнесла Фабьенна, все еще глядя на солнце.
– Что? Ты имеешь в виду, что ты больше не девственница?