Мне хотелось, чтобы Фабьенна была добрее к единственному человеку, которому мы позволили встать между нами. Смерть была не единственным способом избавиться от Жака, когда в нем отпала необходимость. Она могла бы сказать, что у него теперь солдатская жизнь; могла бы даже сказать, что он влюбился в девушку, проезжавшую мимо на поезде, и последовал за ней в другой город. Мы бы сказали друг другу, что он уехал как раз вовремя и, что бы он ни решил, на нас это никак не повлияет. Мы с ней снова были вместе. Это единственное, что имело значение.
– Ты выглядишь не слишком грустной, – заметила Фабьенна.
– Насколько мне должно быть грустно?
– Не знаю, ты мне скажи, – предложила она. – Ты же знаешь, он был в тебя влюблен. И ты все время повторяла, что тоже в него влюблена.
Я на мгновение задумалась и сказала, что, разумеется, мне грустно, но он не первый, кто умер.
– Как бессердечно ты рассуждаешь, – сказала Фабьенна. – Бедный Жак. Он умер из-за любви. Какая глупая причина для смерти.
Фабьенна никогда бы не умерла из-за любви; я тоже никогда бы не осмелилась расстаться с жизнью по своей воле.
– Так лучше, – сказала я. – Мой брат Жан умер, так и не познав любви.
– Ну и какая теперь разница? Они оба умерли. И сгнили.
В вечернем небе кружили несколько грачей. Фабьенна закаркала, передразнивая птиц.
– Ты будешь по нему скучать? – спросила я.
– Вопрос в том, будешь ли скучать ты?
Мы с прежним волнением вовлекали друг друга в новую игру: говорить о нашем дорогом мальчике без смущения, поскольку он был создан, чтобы много значить для нас обеих; говорить об умершем человеке, который мог умереть только теоретически.
– Да, думаю, я буду по нему скучать, – ответила я. – Очень сильно.
– Теперь ему от этого никакого толку, – сказала Фабьенна. Она перепрыгнула через свежую могилу и потянулась к низкой ветке дуба. Она была, как всегда, проворна. В мгновение ока она уже сидела верхом на ветке повыше. – Забирайся сюда, – позвала она.
Я посмотрела на нее, но не двинулась с места.
– Ты что, разучилась лазить по деревьям?
Я подошла и попыталась дотянуться до нижней ветки, но, как моя мать ранее указала отцу, от хорошей еды в Англии я здорово поправилась. Я прекратила попытки и забралась на ближайший парапет. Когда я встала, мои глаза оказались почти на одном уровне с глазами Фабьенны.
– Будь очень осторожна, – сказала она. – Не сломай себе шею.
Тут я подумала, что ко мне вернулась прежняя Фабьенна. Меня не смущало, что она надо мной насмехается, так же как и ее не смущало, что я медлительная и неловкая.
– Что с нами теперь будет? – спросила я.
– Я собиралась спросить тебя о том же. Что будет с
– Нет.
– Почему?
Я не рассказала Фабьенне подробно, почему меня отправили обратно домой. Я написала, что мне не нравится школа и там скучно.
– Эта школа вовсе не рай, – сказала я.
– Да уж, представляю.
– Что с нами будет? – снова спросила я. – Что нам теперь делать?
– А ты как думаешь?
– Мы можем найти новую игру, – предложила я.
– Ты имеешь в виду, что я должна придумать новую игру?
«Для чего же еще я примчалась к ней сюда, едва вырвавшись от родителей?» – подумала я.
– Мне надоели игры, – сказала она. – Все они не настоящие.
– Но нам не нравится настоящее, – возразила я.
Фабьенна встала на дереве, потянулась, а затем спрыгнула. На долю секунды мне показалось, что она взлетит в небо, и в то же время – что она сломает ногу о надгробие. Но она не улетела и не споткнулась. Она взобралась на парапет и села рядом со мной.
– Ты все еще не понимаешь, да?
Ее голос показался мне слишком нежным и терпеливым.
– Чего я не понимаю?
– Нам было весело играть в наши игры, потому что благодаря им мы чувствовали себя настоящими.
– Но разве мы не настоящие теперь, когда снова вместе?
– Да, но в этом-то и проблема. Теперь мы настоящие в жизни, а не в игре.
– Не понимаю, о чем ты.
– Вечно тебе нужно, чтобы я все объясняла, – проронила Фабьенна все с той же жутковатой нежностью. – Позволь спросить: ты действительно была влюблена в Жака?
Я замялась, не зная, какой ответ она хочет услышать.
– Помнишь, ты писала ему все эти слова? Тебе было легко говорить ему эти слова, потому что он мальчик?
– Разве это не было частью игры? – спросила я.
Я писала эти слова Жаку, поскольку он был Фабьенной и все же не был Фабьенной.
– Почему ты любила его, когда могла бы любить меня? – спросила она. – Что у него есть такого, чего нет у меня, кроме того, что он мальчик, а я девочка?
Но я любила ее всю жизнь. Любила еще до того, как мы узнали, что такое мир, что такое любовь и кто мы сами такие. Но я не могла обо всем этом говорить.
– Значит, когда ты писала Жаку все эти слова, они казались настоящими, верно?
– Да, но…
Она перебила меня:
– И Жак тоже казался настоящим?
Я кивнула, хотя и не совсем ее понимала.
– И когда происходит такое, жизнь кажется настоящей, верно?
Живот у меня свело, как будто она терпеливо вела меня по опасной тропе, но я не могла разглядеть, где ловушка.
– Но ты не можешь ожидать, что я всегда буду делать все за нас обеих, неужели ты не понимаешь?