Родители стали уважать меня чуть больше, чем раньше, но их любовь, которая всегда казалась мне скудной, такой и осталась. Я не была нелюбимым ребенком, но это далеко не повод для гордости. Мне повезло: в отличие от некоторых других детей, у меня никогда не возникало желания ответить на их недостаточную любовь избыточной мечтательной любовью в надежде что-то изменить. Моя любовь к родителям была такой же скудной.
Позже я поняла, что несправедливо так о них говорить. Когда я только вышла замуж за Эрла, он часто с удовольствием учил меня тому, чего я не знала. Однажды он рассказал мне о шкале Мооса, с помощью которой определяют твердость минералов и драгоценных камней. «Самый твердый камень – алмаз, – объяснил Эрл. – Он может поцарапать любой драгоценный камень, также размещенный на шкале, но любой из этих камней оставлет царапину лишь на менее твердом. Ни один из них ничего не может сделать с алмазом».
Возможно, я создана из другого материала, чем мои родители. Я родилась жестким человеком, более жестким, чем большинство людей, встречавшихся мне в жизни, поэтому остается винить только себя, если я не могу почувствовать любовь других, в том числе своих родителей. Любовь тех, кто не может причинить нам непоправимый вред, часто кажется недостаточной; мы можем думать – справедливо или нет, – что их любовь вообще не имеет значения.
Единственный человек, который мог оставить на мне царапину – и тогда, и сейчас, – это Фабьенна.
Нельзя порезать яблоко яблоком. Нельзя порезать апельсин апельсином. Все эти годы мы убеждали себя, что мы – два яблока, висящие рядом на одной ветке, или два апельсина, угнездившиеся в ящике, или даже что мы родились со сросшимися личностями, как редиски или картофелины странной формы, два тела в одном. Но это были лишь наши выдумки. На самом деле мы с Фабьенной были двумя отдельными существами. Я была точильным камнем для лезвия Фабьенны. Не было смысла спрашивать, которая из нас сделана из более твердого материала.
– Идешь повидать Жака? – спросила Фабьенна, выйдя из своего дома.
Это было в день моего возвращения, поздно вечером. Я заранее написала ей и сообщила о своем освобождении из Вудсвэя. Я надеялась, что она попросится с моими родителями на станцию, но на перроне оказалась только моя мать. Я удивилась тому, какой глупой была. Отец не стал бы терять половину рабочего дня. А вот если бы Жак был настоящим, он ждал бы меня, стоя рядом с моей матерью.
Я посмотрела на неосвещенные окна Фабьенны. Вероятно, ее отец и братья уже ушли пить.
– Жак… э-э-э, а он дома?
Фабьенна жестом велела мне следовать за ней. В переулке со мной поздоровались несколько жителей деревни, хотя к моему возвращению они, как и мои родители, отнеслись без особого интереса. Девушка на несколько лет старше нас спросила меня, научилась ли я говорить по-английски, и я ответила да. «Достаточно хорошо, чтобы поехать в Америку?» – спросила она в шутку и, не дожидаясь ответа, побежала за своим младшим братом вниз по склону.
На кладбище была свежая могила. Родители почти не обсуждали со мной деревенские новости. Мне стало интересно, кто там похоронен. Фабьенна указала на могилу.
– Вот твой Жак, – сказала она.
Я хотела возразить, что это невозможно. Жак не мог умереть, поскольку мы не умерли.
– Он думал, ты никогда не полюбишь его так сильно, как он любил тебя. Он думал, ты никогда не вернешься, – произнесла Фабьенна. – Вот где он оказался из-за своего нетерпения.
«Не было никакого Жака», – сказала я себе, но это было все равно, что говорить, будто моя жизнь в Вудсвэе была лишь сном.
Вы можете утешать себя подобными словами, но то, что вам приходится себя убеждать, означает, что вы сами не верите тому, что говорите. Действительно ли Жака не было? В моем чемодане лежали его письма, его почерк отличался от почерка Фабьенны; его слова были более нежными, чем ее, и более грустными. Я писала ему слова любви.
– Когда он умер? – спросила я.
– На прошлой неделе, – ответила Фабьенна. – В пятницу вечером.
В то время я притворялась перед девочками в Вудсвэе, что все как обычно, чтобы они узнали о моем отъезде лишь после того, как я исчезну из их мира. Одному богу известно, что сказала им миссис Таунсенд, но, что бы она ни сочла нужным сказать, это пошло на пользу только ей и школе. У меня не было возможности попрощаться с Каталиной. Возможно, она будет скучать по мне день или два. Но ее, как и остальных девочек в Вудсвэе, взращивали, чтобы она цвела. Моя жизнь принадлежала грязи, червям, навозу и гнили под ногами.
Фабьенна разглядывала меня. В ее лице было что-то нечитаемое. Она была моей Фабьенной, и в то же время – чужой. Мы стояли дальше друг от друга, чем раньше. Возможно, она тоже видела во мне чужую.
– Как он умер? – спросила я.
– Ой, ты же знаешь, он становился все более беспокойным. Я советовала ему уехать из Сен-Реми, пойти в армию или найти работу на фабрике, но он взял папин дробовик и застрелился, – ответила Фабьенна, стукнув себя кулаком по лбу. – Бах. И все. Один выстрел.