— Я писал историю патеры Шелка, — объяснил я. — Его жизнь, насколько я ее знаю. Когда я вспоминал что-то свежее во время работы или когда просыпался, мне хотелось записать это, пока впечатление было еще живым. Не забывай, что твоя мать тоже писала — даже больше, чем я.
— В основном она делала чистые копии того, что написал ты.
— Она знала многое, чего не знал я, — например то, что было сказано на последней встрече патеры Шелка с советником Лори, — и не раз предлагала идеи и подходы, о которых я не думал.
— Я когда-нибудь называл тебе имя моего отца? Или мамы?
Я снова поднял плечи и позволил им упасть:
— Не помню. Да и какая разница?
— Я помню, как говорил тебе, что у меня есть брат по имени Сухожилие и брат-близнец, и поскольку я рассказал о нем, то, наверно, сказал, что его зовут Копыто.
— Может быть, и так. Это вполне вероятно.
— Только я, кажется, не упоминал ни имени Матери, ни Отца.
— Твою мать зовут Крапива. Меня — Рог.
Шкура наложил себе в миску остатки рагу:
— Ты действительно мой отец, не так ли? С тобой что-то случилось, и теперь ты выглядишь по-другому.
Счастье, которое я испытал в тот момент, действительно неописуемо; мне удалось сказать что-то вроде «Вот именно, сынок», но я не могу точно сказать, что это было. Я мог бы сказать: «Сын мой». Возможно, сказал.
— В том другом месте ты был гораздо больше похож на него.
Я кивнул:
— В караульном помещении барбакана было зеркало — я думаю, стражники пользовались им, когда брились. Разве ты не понял, когда увидел меня там, на витке Красного солнца, что твои поиски увенчались успехом?
— Джали выглядела там настоящей женщиной.
— Она и была настоящей женщиной, — сказал я ему. — Там.
— Плохой женщиной.
— Потому что пыталась соблазнить тебя? Ты должен понять, что она занималась подобными вещами большую часть своей жизни, завлекая мужчин и обещая гораздо больше, чем она когда-либо могла им дать. Например, она никогда не позволяла мужчинам видеть себя обнаженной, как это делали мы, и даже близко не подпускала их, когда стояла в ярком свете. Но когда мы оказались на витке Красного солнца, все, что она так долго изображала, стало правдой; неудивительно, что у нее закружилась голова. Попробуй поставить себя на ее место.
— Логично.
— Соблазнить тебя было бы дурным поступком, и это плохо отразилось бы на твоем моральном и эмоциональном равновесии, но она этого не понимала. Она знала только, что на самом деле может дать любовь, которую изображала для десятков мужчин. Надеюсь, я достаточно ясно выразился.
— Значит, она не такая уж плохая?
Я покачал головой:
— Она — злое создание, как ты и говорил.
— Ты говорил так, будто она была твоей подругой, но она уходила ночью, вылетая...
— Летать хорош! — Мне показалось, Орев почувствовал, что слишком долго не принимал участия в разговоре.
— ...из окна своей комнаты, чтобы пить человеческую кровь. Она так и сказала. Она мне так и сказала.
— Неужели? Я не знал. Я, конечно, знал, что она это делает, но не знал, что она тебе призналась.
Шкура выглядел смущенным:
— Это было уже после того, как мы вернулись.
— Я понимаю. Она чувствовала себя обязанной объяснить тебе, что ее природа восстановилась.
Он не мог встретиться со мной взглядом:
— Да.
— Серьезное разочарование.
Он ничего не ответил и, покончив с едой, встал и начал строить это маленькое укрытие.
Мы остановились перед болотом. Шкура говорит, что он знал о нем, но надеялся, что лед будет достаточно толстым и мы сможем его пересечь. Это не так, и нам придется идти в обход. Довольно длинный путь, говорит он. Там бродит огромный мужеубийца — на двух ногах, как человек, — зеленый и бесшумный, с клыками длиннее и толще руки сильного мужчины; но он ищет только меня, и только тогда, когда я не ищу его.
Сегодня вечером мы говорили о Соседях. Я рассказал Шкуре о развалинах на острове и о том, как я упал там в яму, и сказал:
— Ни одна стена не была выше моей талии.
— Ты сказал, что на Зеленой есть башни, которые поднимаются выше, чем посадочный аппарат.
Я кивнул:
— Да, есть.
— Когда мы говорили о деревьях, растущих из стен, ты сказал, что Исчезнувшие люди строили лучше, чем мы.
— По крайней мере, лучше, чем мы сейчас.
— Значит, то место на острове опустело очень давно.
Я попытался прочитать его взгляд, как он попытался прочитать мой — попытался узнать, как много он знает, и догадаться, о чем он догадывается.
— А что с ними случилось?
Я уставился на болото. Это длилось не более нескольких секунд, но передо мной, казалось, встал весь Виток красного солнца: голодный, злобный омофаг; кладбищенские ворота, сквозь которые просачивались клочья тумана, словно заблудшие духи; глупый, суровый стражник перед ними, представлявший нашу единственную надежду на лечение Ригоглио и правосудие.
Конечно, мы не говорили все сразу, хотя это должно было показаться именно так. Сам Ригоглио был почти слишком слаб, чтобы говорить, кучер почти не разговаривал с тех пор, как мы приехали, и, мне кажется, Эко и Терцо держались спокойно. Шкура и Джали тоже, возможно, но Мора, Сфидо и я болтали как обезьяны.
