Другой метод, более тонкий и более сложный, заключается в том, чтобы приучиться воплощать боль в определенной идеальной фигуре. Создать другое «Я», которое будет обязано страдать в нас, страдать от того, чем мы страдаем. Затем создать внутренний садизм, совершенно мазохистский, который будет наслаждаться своим страданием так, как если бы его испытывал кто-то другой. Этот метод — который, на первый взгляд, представляется невозможным — непрост, но вовсе не содержит трудностей для тех, кто поднаторел во внутренней лжи. Однако он, очевидно, осуществим. Если достичь этого, какой привкус крови и болезни, какую странную горечь далекого и упадочного наслаждения приобретают боль и страдание! Боль уподобляется беспокойному и досадному апогею судорог. Страданию, долгому и медленному, присуща внутренняя желтизна неясного счастья, вызываемого глубоко прочувствованным выздоровлением. И изощренность, истраченная на непокой и недуг, приближает то сложное ощущение беспокойства, которое вызывают удовольствия мыслью о том, что они ускользнут, и ту боль, которую наслаждения извлекают из предвкушения усталости, рождающейся от размышлений об усталости, которую они принесут.
Есть третий метод, чтобы обратить боль в удовольствие и превратить сомнения и беспокойства в мягкое ложе. Он состоит в том, чтобы посредством взбудораженного приложения внимания придать тревогам и страданиям такую насыщенность, что они будут приносить удовольствие от избытка за счет самого избытка, так же, как посредством насилия тот, кто в силу привычки и воспитания души всецело предается удовольствию, обретает удовольствие, которое причиняет боль вследствие своей силы, и наслаждение, пахнущее кровью, потому что ранит. И когда, как во мне — шлифовальщике, оттачивающем ложное изящество, архитекторе, выстраивающем себя из ощущений, утонченных посредством разума, отречения от жизни, анализа и самой боли — все три метода применяются вместе, когда боль, ощущаемая мгновенно и без промедлений для внутренней стратегии, анализируется вплоть до бесстрастности, помещается во внешнем «Я» вплоть до тирании и хоронится во мне вплоть до апогея боли, тогда я действительно чувствую себя триумфатором и героем. Тогда передо мной останавливается жизнь и искусство падает к моим ногам.
Все это составляет лишь второй шаг, который мечтатель должен сделать ради своей мечты.
Третий шаг, который ведет к богатому порогу Храма, — кто, кроме меня, смог его сделать? Он тяжело дается, потому что требует намного более трудного внутреннего усилия, чем усилие в жизни, но приносит вознаграждение душе, которого жизнь никогда не сможет дать. Этот шаг, когда все это произошло, когда все это сделано полностью и одновременно — да, путем исчерпывающего применения трех тонких методов, — заключается в том, чтобы мгновенно провести ощущение сквозь чистый разум, пропустить его через высший анализ, чтобы оно вылилось в литературную форму и обрело собственные очертания. Тогда я его полностью зафиксировал. Тогда я превратил нереальное в реальное и поставил недосягаемому вечный пьедестал. Тогда я внутри себя был коронован Императором.
Не думайте, что я пишу, чтобы издать это, или чтобы писать, или даже ради искусства. Я пишу, потому что в этом и состоит цель, высшая утонченность, темпераментно нелогичная утонченность ‹…› взращивания во мне состояний души. Если я ухватываю какое-нибудь свое ощущение и разматываю его настолько, что могу выткать для него внутреннюю реальность, которую я называю либо Лесом Отчуждения, либо Никогда Не Совершённым Путешествием, поверьте, я это делаю не для того, чтобы проза звучала ясно и звонко, и даже не для моего собственного наслаждения прозой — хотя и этого я хочу и добавляю этот окончательный штрих, подобный падению занавеса перед воображаемыми мною декорациями, — а для того, чтобы придать полную наружность внутреннему и осуществить тем самым неосуществимое, сопрячь противоречивое и, вернувшись к внешней мечте, наделить ее максимальной силой мечты чистой, чтобы сделал это я, вносящий оцепенение в жизнь, гравирующий неточности, болезненный паж моей души-Королевы, которой я читаю в сумерках не поэмы о моей жизни из книги, лежащей у меня на коленях, а поэмы, которые я выстраиваю и притворяюсь, будто читаю, а она притворяется, будто слушает, пока Вечер там, снаружи, не знаю где и как, гасит над этой метафорой, возведенной во мне в Абсолютную Реальность, последний слабый свет таинственного духовного дня.
Дела государственные и городские над нами не властны. Нас нисколько не интересует, что министры и власть предержащие притворно управляют делами нации. Все это находится там, снаружи, как уличная грязь в дождливые дни. Мы к этому не имеем никакого отношения, равно как и с нами это никак не связано.
