Там, благодаря интуиции, которой у нас, разумеется, не было, мы знали, что этот страдающий мир, в котором нас было бы двое, если бы он существовал, лежал за крайней линией, где горы суть дыхание форм, а за ней не было ничего. И вследствие противоречия этого знания наш час там был темен, как пещера в краю суеверных, а наше осязание этого часа было странным, как очертания мавританского города на фоне сумеречного осеннего неба…
На горизонте того, что охватывал наш слух, волны неведомых морей касались пляжей, которые мы никогда не смогли бы увидеть, и для нас было счастьем слышать и почти видеть в нас это море, которое, несомненно, бороздили каравеллы, преследуя цели, отличные от целей полезных и навязываемых Землей.
Как тот, кто замечает, что живет, мы вдруг замечали, что воздух полон пения птиц и что, словно старые ароматы на сатине, шелест соприкасающихся листьев проникал в нас глубже, чем осознание того, что мы его слышим.
Так, благодаря бормотанию птиц, шепоту аллей и однообразному и забытому фону вечного моря наша жизнь в одиночестве обретала ореол нашего незнания ее. Мы днями спали там бодрствуя, довольные тем, что не были ничем, что у нас не было ни желаний, ни надежд, что мы забыли цвет любви и вкус ненависти. Мы считали себя бессмертными…
Там мы проживали часы, ощущая их иначе, часы пустого несовершенства и потому такие совершенные, такие диагональные по отношению к прямоугольной определенности жизни… Низложенные имперские часы, часы, облеченные в изношенный пурпур, часы, упавшие в этот мир из мира другого, гордого тем, что в нем больше рухнувших тревог…
И нам было больно наслаждаться этим, было больно… Потому что этот пейзаж, хотя и были в нем нотки спокойного изгнания, создавал в нас впечатление, что мы принадлежим этому миру; весь пейзаж был влажен от великолепия неясной тоски, грустной и безбрежной и порочной, как упадок безвестной империи…
На занавесках нашей спальни утро — как тень света. Мои губы бледны, и я знаю об этом; каждая из губ ощущает, что у другой — вкус нежелания жизни.
Воздух в нашей безликой комнате тяжел, словно гардина. Наше сонное внимание к тайне всего этого вяло, как шлейф платья, влачащийся в сумеречной церемонии.
Ни у одной из наших тревог нет разумного основания. Наше внимание — абсурд, допускаемый нашим крылатым бездействием.
Не знаю, какие масла полумрака умащивают наше представление о собственном теле. Усталость наша есть тень усталости. Она приходит к нам издалека, как и наше представление о том, что наша жизнь существует…
Ни у кого из нас нет ни имени, ни правдоподобного существования. Если бы мы могли быть шумными настолько, чтобы представлять, как мы смеемся, мы, без сомнения, смеялись бы над тем, что считаем себя живыми. Теплая свежесть простыни ласкает (тебя, как и меня, наверное) наши ноги, которые одна рядом с другой чувствуют себя обнаженными.
Разочаруемся же, любовь моя, в жизни и в ее манерах. Убежим, чтобы быть собой… Не будем снимать с пальца волшебное кольцо, которое призывает, когда его покрутят, фей тишины и эльфов тени и гномов забвения…
И вот, когда мы собирались помечтать о том, как говорим в лесу, он вновь возникает перед нами, разнообразный, но еще более смятенный от нашего смятения и грустный от нашей грусти. От нее бежит, как развеивающийся туман, наша богиня реального мира, и я снова обладаю собой в моем странствующем сне, обрамленном этим таинственным лесом…
Цветы, цветы, которыми я жил там! Цветы, которые взор, зная их, переводил в названия и аромат которых принимала душа, не в них самих, а в мелодии названий… Цветы, чьи названия повторялись последовательно, словно оркестры звучных ароматов… Деревья, чье зеленое сладострастие дарило тень и свежесть тому, как они назывались… Плоды, которым давали название зубы, впивающиеся в душу их мякоти… Тени, которые были реликвиями минувших счастливых времен… Поляны, светлые поляны, которые были открытыми улыбками пейзажа, зевавшего вблизи… О многоцветные часы!.. Цветы-мгновения, деревья-минуты, о застывшее в пространстве время, мертвое время пространства, покрытое цветами и ароматом цветов и ароматом названий цветов!..
Безумие грез в той чуждой тишине!..
Наша жизнь была всей жизнью… Наша любовь была ароматом любви… Мы проживали невозможные часы, полные нашего бытия… И это потому, что мы знали всей плотью нашей плоти, что мы не были реальностью…
Мы были безличны, мы были пустотой себя, чем угодно другим… Мы были тем улетучивающимся пейзажем в собственном сознании… И подобно тому, как раздваивался этот пейзаж — пейзаж реальности и иллюзии — неясно раздваивались и мы, и ни один из нас точно не знал, не был ли другой самим собой, жил ли неясный другой…
