Когда мы вдруг оказывались перед застывшими озерами, мы чувствовали, как хотим рыдать навзрыд… Там у этого пейзажа были глаза, остановившиеся глаза, полные слез и неисчислимой тоски бытия… Да, исполненные тоски бытия, необходимости быть чем-то, реальностью или иллюзией — и у этой тоски была своя родина и свой голос в немоте и в отчужденности озер… А мы все время шагали, того не зная и не желая, и даже так казалось, что мы останавливались на берегах этих озер, потому что так много от нас оставалось с ними, становясь символами и поглощенностью…
И каким свежим и счастливым был ужас оттого, что там никого не было! Даже нас, шагавших там, там не было… Потому что мы не были никем. Мы даже не были ничем…
У нас не было жизни, которую бы Смерти нужно было убить. Мы были так слабы и низменны, что уплывающий ветер оставил нас никчемными, и час проходил, лаская нас, как легкий бриз ласкает верхушку пальмы.
У нас не было ни эпохи, ни устремления. Все предназначение вещей и существ для нас осталось у двери этого рая отсутствия. Замерла, чтобы почувствовать, как мы чувствуем его, морщинистая душа стволов, широкая душа листьев, возмужавшая душа цветов, склонившаяся душа плодов…
И так мы умертвили нашу жизнь; мы так внимательно умертвили ее каждый по отдельности, что не заметили, что мы были одним, что каждый из нас был иллюзией другого и каждый внутри себя был простым эхом своего собственного бытия…
Жужжит муха, неуверенная и мелкая…
В моем внимании брезжат смутные, отчетливые и рассеянные звуки, заполняющие в наступившем дне мое осознание нашей комнаты… Нашей комнаты? Кого нас двоих, если я один? Не знаю. Все сливается, и остается лишь убегающая реальность-мгла, в которой моя неуверенность тревожится, а мое понимание себя, убаюкиваемое опиумом, засыпает…
Утро прорвалось, словно падение, с бледной верхушки Часа…
Перестали гореть, любовь моя, в очаге нашей жизни щепки наших снов…
Разочаруемся же в надежде, потому что она предает, в любви, потому что она утомляет, в жизни, потому что она докучает и не насыщает, и даже в смерти, потому что она приносит больше, чем хочешь, и меньше, чем ожидаешь.
Разочаруемся же, о Сокрытая, в нашей собственной тоске, потому что она стареет сама по себе и не решается быть всей печалью, которой она является.
Не будем ни плакать, ни ненавидеть, ни желать…
Покроем, о Молчаливая, простыней из тонкого льна строгий мертвый профиль нашего Несовершенства…
Ребенок знает, что кукла — неживая, но обращается с ней как с живой, и плачет, и расстраивается, когда она ломается. Искусство ребенка — в том, что он предается нереальности. Благословенна эта пора заблуждений в жизни, когда любовь отвергается, потому что нет пола, когда отвергается реальность ради игры и нереальные вещи принимаются за настоящие!
Пусть я снова стану ребенком, и навсегда им останусь, и мне будет неважна ни ценность, которую люди придают вещам, ни отношения, которые люди выстраивают между вещами. В детстве я часто ставил оловянных солдатиков вверх ногами… И есть ли какой-либо убедительный, с точки зрения логики, довод, который доказывает, что настоящие солдаты не должны ходить головой вниз?
Ребенок видит в золоте не больше ценности, чем в стекле. Разве золото на самом деле ценнее? — Ребенок неосознанно считает нелепыми страсти, злость, страхи, которые видит в поведении взрослых. И разве на самом деле не абсурдны и не никчемны все наши страхи, вся наша ненависть и вся наша любовь?
О божественная и нелепая детская интуиция! Истинное видение вещей, которые мы облекаем в условности, когда видим их обнаженными, которые мы затуманиваем нашими мыслями, когда непосредственно их созерцаем!
Быть может, Бог — это очень большой ребенок? Разве вся вселенная не кажется игрушкой, забавой шаловливого ребенка? Такой нереальной, такой ‹…›, такой ‹…›
Я бросил вам со смехом эту мысль, и посмотрите, как, наблюдая за ней на расстоянии от себя, я вдруг вижу, насколько она ужасна (кто знает, нет ли в ней правды?). И она падает и рассыпается у моих ног пылью ужаса и осколками тревоги…
Я просыпаюсь, чтобы знать, что существую…
Неясная большая тоска ошибочно полощет горло у уха, водопадами, там, внизу, у пасеки, в глупой глубине сада.
