Для того, кто обращает грезу в жизнь, а взращивание своих ощущений в оранжерее — в религию и политику, первый шаг — то, что подтверждает в душе, что он сделал первый шаг, — состоит в том, чтобы чувствовать любые мелочи чрезмерно и исключительно. Это — первый шаг, и просто первый шаг есть не более, чем это. Уметь вкладывать в смакование чашки чая крайнее сладострастие, которое нормальный человек может найти лишь в крайней радости, проистекающей от неожиданно удовлетворенного устремления, или от внезапного исчезновения тоски, или же в заключительных плотских действиях любви; обнаруживать в образе заката или в созерцании декоративной детали то обостренное чувствование, которое обычно может подарить не что-то видимое или слышимое, а нечто пахнущее или приносящее удовольствие — та близость к предмету ощущения, которую лишь плотские ощущения — осязание, вкус, обоняние — ваяют на пути к сознанию; превращать внутреннее зрение, слух мечты — все предполагаемые чувства и чувства предполагаемого — в нечто получаемое и осязаемое как чувства, обращенные вовне: я выбираю эти ощущения и подобные им из тех, которые человеку, уже научившемуся чувствовать себя, удается обратить в спазмы так, чтобы они дали конкретное и близкое понятие того, что я пытаюсь сказать.
Однако достижение этой степени ощущений приносит любителю ощущений соответствующую тяжесть или физическое бремя, которое он, соответственно, чувствует с той же сознательной обостренностью, то болезненное ощущение, что довлеет извне, а иногда и изнутри над его мгновением сосредоточенности. Когда мечтатель таким образом замечает, что чрезмерное чувствование иногда означает чрезмерное наслаждение, но порой приводит к бескрайнему страданию, и поскольку он это замечает, он подходит к тому, чтобы сделать второй шаг на пути восхождения к самому себе. Я отложу рассмотрение шага, который он либо сделает, либо нет и который, в зависимости от того, сделает он его или нет, определит то или иное поведение, характер совершаемых им шагов в соответствии с тем, может он или нет полностью отстраниться от реальной жизни (что определяется тем, богат он или нет). Поэтому я считаю, что между строк того, о чем я повествую, подразумевается, что, в зависимости от того, возможно или нет для мечтателя отстраниться и предаться самому себе, он с большим или меньшим усердием должен сосредоточиться на болезненном пробуждении своего восприятия вещей и мечтаний. Тот, кто должен жить активно среди людей, встречаясь с ними — а необходимую близость с ними действительно можно свести к минимуму (по-настоящему вредна близость, а не простое общение с людьми), — должен будет заморозить всю свою поверхность сосуществования для того, чтобы всякий дружественный и социальный жест, обращенный к нему, соскальзывал и не проникал в него или не оставлял следа. Кажется, что это очень много, но это мало. Отдалиться от людей легко: достаточно лишь не приближаться к ним. В общем, я оставляю этот пункт и возвращаюсь к тому, что объяснял.
Придание остроты и непосредственной сложности самым простым и неизбежным ощущениям приводит, как я сказал, в случае неумеренного увеличения наслаждения, приносимого чувствованием, также к несообразному усилению страдания от чувствования. Поэтому вторым шагом мечтателя должно стать избегание страдания. Он не должен будет избегать его как стоик или ранний эпикуреец — покидая себя, потому что так он становится менее чувствительным как к наслаждению, так и к боли. Напротив, он должен будет искать удовольствия в боли и затем воспитывать себя в том, чтобы чувствовать ложную боль, то есть, испытывая боль, чувствовать определенное удовольствие. Для этого есть различные пути. Один из них — чрезмерно усердствовать в изучении боли, предварительно расположив дух к тому, чтобы, столкнувшись с удовольствием, не анализировать его, а лишь чувствовать; разумеется, для высших людей очевидно, что этот подход легче, чем представляется, когда о нем говорят. Анализировать боль означает привыкнуть к тому, чтобы инстинктивно, не задумываясь, подвергать ее анализу всякий раз, когда она возникает, усиливая удовольствие от боли удовольствием от ее анализа. Когда сила и инстинкт анализа развиты, короткое упражнение в нем поглощает все, и от боли остается лишь неопределенная материя для анализа.
