Ее фарфоровая кожа напоминала мне благородные руки королей аскетов, ее глаза, словно драгоценные камни, привели бы в смятение искателей Грааля, а золото ее прядей было руном, достойным еще одной безумной мифологической экспедиции. Красота большинства женщин зависит от эстетики времени, но только немногие, такие, как она, например, могли быть похищены сыном троянского царя, могли вдохновлять на слезливые мадригалы трубадуров или отдавать свои прекрасные лики мадоннам шестнадцатого века.
По пути домой я видел в ней принцессу всех средневековых рыцарских турниров, ангела всех благовещений и причину моих бессонных ночей. Я чувствовал себя настолько влюбленным, что, пока микроавтобус катился по своему длинному маршруту, не успел влюбиться больше ни в кого. Образ ее буйных косичек, похожих на золотые плющи, настолько впечатлил меня, что я даже вспомнил детскую сказку о Рапунцель [49], о заключенной в башню красавице, которая спускала в окно свои волосы, чтобы поднять наверх возлюбленных принцев и злых колдуний.
Дома желали знать, как я вошел в мою новую, университетскую жизнь, и я с ходу выдал очень весомые суждения о синтагмах [50], «Парменидах» [51], перуанской реальности и ее связи с подсознанием, но в сущности я желал говорить только о ней, о синеватой дымке, в которой амальгамировались ее глаза, о ленте в волосах, филигранью сверкавшей на солнце. В любом случае, им стало ясно, что меня хлебом не корми – дай поучиться в университете.
В то время у меня были совершенно определенные домашние обязанности, и, пожалуй, самой важной из них была покупка свежего хлеба рано поутру. Поскольку мои занятия начинались ровно в восемь, то, чтобы вовремя добраться до университета, я должен был успеть на микроавтобус в шесть тридцать; каждое утро я вставал без пятнадцати шесть, принимал душ и под звуки первых трелей птиц и последних криков петухов отправлялся в булочную. Помню, что пока возвращался назад по дороге из «Сантьяго» – так называлась лавка в нашем квартале, – мне кружил голову запах только что испеченного хлеба и аромат смоченных изморосью лугов.
К счастью, мой дом находился совсем рядом с конечной остановкой, и потому я мог устраиваться в самом конце микроавтобуса, а порой мне доставалось и свободное место. Дорога до университета была длиннющей, к тому же мне нужно было пересаживаться на середине пути, но, чтобы не скучать, я развлекался тем, что разглядывал лица пассажиров, фантазируя о том, кто как живет, и придумывая истории, в которых мы все подвергались опасности. Далее следовали выборы мисс «Микро» – старинное развлечение моей школьной поры. В одну из первых моих поездок в университет произошло чудо: на остановке на углу улиц Бенавидес и Монтань в микроавтобус села моя возлюбленная.
В один миг меня окутал непостижимо нежный аромат, толкотня в набитом автобусе перестала раздражать, поручни перестали мерзко липнуть, и весь микроавтобус показался мне чистым и светлым. Ангел посетил нас, он осчастливил нас своим присутствием, точно так же как Динь-Динь околдовала злополучный галеон капитана Крюка [52] в диснеевской версии «Питера Пена». Если бы эта магия входила в комплект транспортных услуг, думал я, то общественный транспорт стал бы куда более сносным, и все из-за той волшебной пыльцы фей, которую эта девушка так щедро разбрасывала. Когда мы подъезжали к 23-й линии, я, охваченный паникой, едва выдавил приветствие, и тогда она произнесла свое имя – имя моих грез: Каролина.
Следующие дни были незабываемо счастливыми, ведь мы вместе ездили в университет, мы сидели в аудитории на одной скамье и болтали в перерывах между занятиями. Кроме того, в дни занятий по основному языку мы вместе обедали в саду кампуса, и я провожал ее до дому, потому что возвращались мы уже затемно. Я так любил Каролину, что боялся, заговорив о своем чувстве к ней, погубить любовь. Самое большее, что я позволял себе, – это обронить какой-нибудь комплимент, который всегда зажигал огненные розы на ее заснеженных щеках.
Наша дружба преодолела бы любую опасность, не случись одно непредвиденное событие: выборы делегатов в Студенческий центр. Каролине были не чужды идеи социального переустройства, и – поскольку она училась раньше во франко-перуанском коллеже – ее восхищали парижские утопии шестьдесят восьмого года [53], и она отличалась пугающей зрелостью, свойственной всем без исключения выпускникам этого французского лицея. Итак, когда появились избирательные листовки, она заявила мне, что есть два способа существовать и в университете, и в мире: за или против перемен. Каролина была «за», и я – несомненно – был за Каролину.
