Должен признаться, что я не понял почти ничего, но по лицу Каролины стало ясно, что я опростоволосился, даже опростоголовился. Она смотрела на меня, как будто я кого-то убил, скорбно качая головой и, наверное, даже чувствуя ко мне жалость. Среди всех катастрофических последствий моего выдвижения – разъединение левых партий, духовное перевооружение военной диктатуры и наступление реакции в Польше – на самом деле меня интересовало только одно: что будет у нас с Каролиной. Будет ли она снова здороваться со мной в микроавтобусе? Будем ли мы вместе обедать в дни занятий по основному языку? Будет ли она по-прежнему позволять мне поедать ее взглядом, полным безответной страсти?
После того дня я почувствовал себя раздавленным, словно дождевой червяк, я не мог даже спокойно вспомнить об этом. Я, который ради любви был способен отстаивать то, что мне было чуждым, ради любви оказался неспособным признаться в своих чувствах. Однако любовь снисходительна к сумасбродству, потому что без сумасбродства любовь невозможна.
Утром я обратил внимание, что скрипучая песня сверчков не была столь же радостной, как прежде, меланхолия свинцом навалилась на меня, и даже запах горячего хлеба и аромат мокрого луга не могли вывести меня из подавленного состояния. Когда на остановке на углу улиц Монтань и Бенавидес Каролина вошла в микроавтобус, улыбка мигом слетела с ее лица, а взгляд заиграл металлическим блеском, напоминая мне цвет океана у побережья, где насыщенная синева растворяется в мутном множестве песчинок. Глаза Каролины были словно морские волны – голубые вдали, они становились песчаного цвета, едва ее взгляд наталкивался на меня.
Несколько недель спустя я наконец увидел их вместе в «Эль-Параизо» – так мы называли сады факультета общественных наук – и признался себе, что Каролина и наблюдатель факультета гуманитарных наук были поразительной парой. И тогда я понял, что никогда бы не стал революционером, потому что можно было стать революционером из-за безумства, из-за глупости, из-за негодования и даже из-за обиды, но никогда из-за любви. А я из-за любви – ну прямо как акробат на трапеции – накрутил бы любое сальто.
Вот так я разочаровался в политике, а говоря по совести, и в священниках, потому что даже мой благочестивый брат Кармело соврал мне: женщины не идут в университет только ради того, чтобы найти себе жениха. Они туда приходят, преследуя весьма ценные и экстраординарные идеалы, в которые включен в качестве бесплатного приложения и любимый мужчина.
С лотереей в конце 1978 года мне не повезло, но зато благословенная судьба одарила меня пусть маленькой, но удачей: мне предложили преподавать историю Перу в академии «Трена», на самых престижных в стране подготовительных курсах для поступления в университет, где к тому же в те суровые годы суперинфляции платили лучше, чем где бы то ни было. В академии я озолотился, а уж известно, что финансовый успех обратно пропорционален успеху любовному. Преподаватели в «Трене» слыли красивыми, умными и любвеобильными, а я по крайней мере по двум из этих позиций вряд ли был силен.
В ту пору считалось, что девчонки всегда влюбляются в своих преподавателей, но я был убежден, что со мной произойдет все как раз наоборот. То есть именно я влюблюсь в своих учениц. От одной только мысли, что одновременно больше десятка девочек будут глазеть на меня в течение сорока пяти минут из урока в урок, меня пробирал озноб. По правде говоря, я не мог выдержать взгляда ни единой женщины, и я страшно боялся оказаться обезоруженным в ходе завоевания Перу, в разгар битвы при Хунине [60] или в самый неблагоприятный момент войны с Чили [61].
Так что я выучил наизусть все даты, все имена и мельчайшие детали родной истории, кроме того, мне пришлось заготовить богатый арсенал карт, схем и прибауток, которые я готов был бросить в бой при первом же симптоме смеха. Моя стратегия заключалась в том, чтобы напустить на себя сентиментальную неприступность, и для этого я попытался прикрыться – впрочем, напрасно – щитом иронии и эрудиции, ведь мне пришлось не раз перевирать историю только для того, чтобы не перечить какой-нибудь симпатичной ученице. Я до сих пор помню одну красивую дуру, от которой досталось Магеллану, потому что тот в 1520 году, видите ли, спустился до мыса Горн, вместо того чтобы перейти из Атлантики в Тихий океан по Панамскому каналу. «Ты права, – согласился я с ней, – поэтому-то мы и помним этот пролив как Магелланов».
