К месту крушения приплыло множество рыб, будто бы на зовы о помощи с корабля; и стали они пожирать плоть несчастных утопленников[213] (причем не в мелкой воде!), как будто паслись на выгоне. Они и меня хотели казнить, но я схватился за шпагу и, не тратя времени на беседы со столь подлым людом, охаживал их не жалея сил. Они мне шептали:
— Мы не желаем тебе зла, лишь хотим узнать, каков ты на вкус.
Я так усердствовал, что за полчетверти часа истребил не меньше пятисот тунцов, желавших устроить себе пиршество из плоти грешников. Уцелевшие рыбы наелись мертвечины и оставили общество Ласаро, не сулившее им выгод.
Я оказался безраздельным властителем дна морского. Проплывая от одного места к другому, я видел разные чудеса: бесчисленные остовы и тела людей, немало сундуков, полных жемчуга и золота, множество оружия, шелков, холста и пряностей. Меня разбирало от зависти и сожаления, что ничего такого нет у меня дома, отчего, как говорят бискайцы, я был готов «отведать хлеба, смоченного в сардинном масле»[214]. Я сделал всё, что мог, а мог я немногое. Открыл я большой сундук, набил его дублонами и драгоценнейшим жемчугом, взял канатов из тех, что в изобилии там лежали, привязал его и, связав одни канаты с другими, сделал один, настолько длинный, что счел его достаточным для подъема на поверхность. Если мне удастся вытащить отсюда всё это богатство, говорил я про себя, то в целом свете нельзя будет сыскать трактирщика жирнее меня. Построю себе дома, буду жить на ренту, куплю себе толедскую виллу с садом; моя жена будет называться «дон»[215], а я — «сеньор»; выдам дочь замуж за самого богатого пирожника в округе. Все придут меня поздравлять, а я скажу, что славно потрудился, добывая богатство не из недр земных, а из глубин морских, не вымокший от пота, но просоленный, как вяленая треска. В жизни не был я столь счастлив, если не считать одного обстоятельства: стоило мне открыть рот, как я оказался бы погребенным со своими сокровищами до второго пришествия.
Оказавшись в шаге от гибели, я трепетал; будучи в шаге от богатства — радовался. Смерть меня пугала, но клад веселил мой взор и побуждал меня бежать смерти и наслаждаться сокровищем. Я снял с себя обноски, оставленные мне в благодарность за службу моим хозяином, оруженосцем. Привязав канат к ноге, я начал плыть, пусть и не очень умело; в час опасности у меня словно крылья выросли на ногах, а руки превратились в весла. Рыбы, проплывавшие мимо, бросились меня кусать, подталкивая меня и служа мне опорой. Они кусались, я брыкался, и так мы приблизились к поверхности воды, где случилось то, что обрушило на меня несчастья. Я вместе с рыбами попался в расставленные рыбаками сети; почуяв улов, они дернули их с такой силой, что в меня начала проникать вода, причем стремительно. Не в силах сопротивляться, я начал тонуть; так бы и случилось, когда бы рыбаки, в обычной для них спешке, не вытянули улов в суденышки. На скверный запах я плевать хотел, мне случалось пить и похуже: вспомнилась мне моча господина архипресвитера, которую как-то раз жена заставила меня выпить под видом вина из Оканьи[216].
Когда рыбы оказались в лодке, а я среди них, рыбаки начали тянуть за веревку, по которой, как говорится, до клубка дойти можно. Увидев, что к ней привязан я, они в изумлении заголосили: «Что за рыба в человеческом облике? Дьявол это или призрак? Потянем-ка за этот канат да посмотрим, что у него к ноге привязано». Тянули они с такой силой, что лодка начала крениться; поняв, что это небезопасно, они перерубили веревку, а вместе с нею — и все надежды Ласаро выбиться из грязи в князи. Рыбаки положили меня на живот, чтобы вышла вода, а заодно и выпитое мной вино. Увидев, что я не умер (что было бы для меня никак не хуже), они дали мне немного вина, и от него я снова стал полон сил, словно светильник, в который плеснули масла. Задали мне тысячу вопросов; я ни на один не ответил, пока меня не покормили. Собравшись с духом, я сперва спросил, куда девалась веревка, которую я примотал к ноге. Мне ответили, что ее перерубили, чтобы уйти от опасности. Вот тут и погибла Троя, а с нею — взлелеянные Ласаро мечты, тут и начались его беды, невзгоды и мучения. Нет на свете большего горя, чем стать богачом и оказаться на седьмом небе, а потом очутиться в нищете и в лапах неслухов. На воде возвел я свои фантазии, и вода же их потопила. Я рассказал рыбакам, чего я заодно с ними лишился из-за рассечения пут. Они испытали на себе столь великий гнев, что один из них чуть не наложил на себя руки.
