Самый умный из рыбаков сказал, что недурно было бы вернуть меня в море и посторожить, пока я не выберусь. Остальные поддержали его слова; и, невзирая на неудобства, которые я им доставил, стояли на своем, уверяя меня: коли я знаю дорогу, то доберусь с легкостью (как будто я собирался за пирожками или в кабак). Алчность так застила им глаза, что меня уже хотели бросить в воду, но тут (на счастье мне, на беду ли) появилось там, где мы стояли, судно, пришедшее помочь им перевозить улов. Они замолчали, чтобы другие не узнали об открытом ими кладе; но нелегко им было оставить злой умысел. Корабли пристали к берегу; меня бросили к рыбам, чтобы спрятать, а потом вернуться и при возможности снова начать поиски. Двое схватили меня и поволокли в хибару, стоявшую рядом. Один из них, не причастный тайне, спросил, кого это они притащили; ему ответили — морское чудовище, выловленное с тунцами. Оказавшись в этом свинарнике, я попросил у них какого-нибудь тряпья, чтобы можно было прикрыть наготу и показаться на людях. Мне ответили: «Это потом, сначала хозяйке по счетам заплатим»[217]. Из этого тайного наречия я ничего не понял.
Молва о чудовище разнеслась по всей округе. В лачугу валом валил народ, чтобы поглазеть на меня, а рыбаки не хотели меня показывать, уверяя, что ждут разрешения от господина епископа и инквизиторов, а до тех пор не положено. Я же пребывал в изумлении, не зная ни что говорить, ни что делать, ибо не догадывался об их намерениях. Случилось со мною то же, что и с рогоносцем, который о своих рогах узнаёт последним. А эти черти замыслили такое, до чего сам сатана бы не додумался, и заслуживает это особой главы и особого внимания.
От поблажки и воры плодятся; рыбаки, видя, какой выгодный им выпал случай, тут же ухватили его за чуб[218], а потом уже и за всё тело. Видя, сколько народу ходит посмотреть на новую рыбку, решили они возместить себе убытки, понесенные от перерезанного каната на моей ноге, и послали к господам инквизиторам просить о соизволении показывать по всей Испании рыбу с человеческим лицом. Они легко добились желаемого с помощью гостинца из лучшей пойманной ими рыбы, поднесенного их святейшествам. Когда бедный Ласаро благодарил Господа за то, что Он спас его из чрева китова[219] (а это было столь же великим чудом, сколь малыми были моя сноровка и смекалка, ибо плаваю я как топор), схватили меня четверо рыбаков, более похожих на заплечных дел мастеров, распявших Христа, чем на людей. Они связали мне руки и нацепили мне бороду и ржавый шлем, не позабыв об усах, отчего я стал похож на дикого человека, каких ставят в садах[220]. Ноги мне обернули листьями рогоза, и я уподобился горной форели.
Я оплакивал свое злосчастье, рыдал, сетуя на жребий и фортуну: «Кто же ты, то, что меня преследует? В жизни я тебя не видел и не знаю тебя; но если можно по действию определить причину, то по тому, что я перенес, думаю, что нет русалки, василиска, аспида и львицы с новорожденными львятами беспощаднее тебя. Лестью ты возвышаешь людей и нежишь их на вершине твоих услад и богатств, а потом низвергаешь их в бездну бедствий и лишений, столь же огромных, сколь велики были твои щедроты».
Один из моих катов подслушал эту беседу с самим собой и крикнул мне зычным голосом:
— Если сеньор тунец скажет еще хоть слово, то мы вас либо засолим вместе с вашими собратьями, либо сожжем как чудовище. Господа инквизиторы повелели нам, — продолжил он, — возить вас по градам и весям Испании и показывать всем как диво и чудо природы.
Я клялся им, что я не тунец, не чудище или еще какое страшилище, а человек, такой же, как все остальные; а если и выбрался из моря, то лишь потому, что попал туда вместе с теми, кто утонул во время алжирского похода. Они тут же оглохли, и тем хуже становилась их глухота, чем меньше они хотели слышать. Поняв, что все мои мольбы им — что об стенку горох, я набрался терпения и начал ждать, пока время, которое всё лечит, не исцелит и мою беду, причиненную этими чертовыми любителями превращений.
Меня положили в бадью, сделанную наподобие бригантины;[221] если она наполнялась водой, а я садился, то вода доставала мне до рта. Ног я не мог поднять, потому что они были связаны веревкой, один из концов которой торчал из-под обода этой посудины, так что если стоило мне, к несчастью своему, хоть пикнуть, то меня окунали, как лягушку, и приходилось мне хлебать больше, чем больному водянкой. Я сжимал зубы, пока не чувствовал, что тот, кто дергает за веревку, слабеет; тогда я высовывал голову наружу, словно черепаха, учась на собственном опыте.
